Двадцать?

Эймонд сидел на кровати, согнувшись и уронив голову на руки. Он с силой растирал лицо ладонями, пока клеёнка, застеленная одноразовой простыней, противно шуршала под его бедрами, всячески напоминая, что он опять сбежал сюда. 

Благотворительный вечер, устроенный его семьей, не задался с самого начала. Галстук душил его, пусть он и не завязывал его туго. Яркий золотистый свет бил по глазу, и стоявший в вычурном зале гомон давил на мозг так, что хотелось лишиться всех органов чувств разом. 

Оттого вернуться сюда, в полумрачную комнату сомнительного клуба, казалось спасением. Эймонд за ненадобностью стянул с лица кожаную, как и вся здешняя мебель, глазную повязку и швырнул ее позади себя. Стоило начать готовиться к приходу Господина.

Действуя на мышечной памяти, он поднялся, и первым делом провёл рукой по волосам, собирая их в практичный хвост, что освобождало кожу для прикосновений. Пальцы дрогнули при касании к верхним пуговицам рубашки. Как и полагается, застегнуты все. Потому что он старался. И все равно ошибся, что и привело его сюда.

Таргариены своевольны. Ты иной.

Слова дяди, брошенные с хищным оскалом, продолжали биться внутри его головы, отскакивая от стенок черепом стальными шариками. 

Деймон откровенно скучал. Слушал собеседников вполуха и кривился так, что никто не понимал — смеется он над ними или вместе с ними.

И один только вид Эймонда, образ которого был отточен до стерильности, обещал ему веселье в этот день. Алисента исключала в сыне всякую случайность. От линий костюма, вычерченных по линейке, до самого дыхания, слабого настолько, что тот мало отличался от статуй, замерших в зале. Руки, еще по-юношески угловатые, двигались экономично, по коротким траекториям, будто управлялись часовым механизмом. Смотря на него, возникало странное чувство, что это не человек, а тщательно сохраняемая реликвия, которую без умолку обсуждали гости.

Деймон пропустил мимо ушей все любезности. Его мозг, отточенный на распознавание слабостей, мгновенно просканировал другую картину: неестественная прямота спины, мелкие, нарочито бесшумные, постукивания пальцем по чаше бокала, до скрежета вежливая улыбка. Эймонд свирепо держал себя в руках, и Деймону уже не терпелось узнать, что случится, когда тот сорвется.

Хоть раз попробуй сделать то, что тебе хочется. Должно понравиться.

Вкупе с упреком о его хайтауэрской педантичности, эти слова дали в Эймонде трещину. Ответ замер на губах, но так и не прозвучал.  Голос предательски покинул его. Словно ища спасения, взгляд сорвался с места и беспокойно забегал по чужим лицам, силясь найти хоть какую-то точку опоры. Этих секунд красноречивого провала хватило Деймону с лихвой. До этого игривая улыбка растянулась в торжествующей гримасе, подобно лезвию, распарывающему напряженность момента.

Вино горячило кровь, но Эймонд был бы подлейшим из лжецов, если бы обвинил его в собственном раскрасневшемся лице. Он резко отставил бокал на ближайший столик. Хрусталь дрогнул, звон растворился в тихой музыке. Несколько человек обернулись, но Эймонд не удостоил их вниманием — уже ринулся к дверям. Не изображая деловитый уход, даже не бросил вежливого кивка, чтобы попрощаться.

Плечи прямые, шаги слишком быстрые для приема, где каждый жест должен быть отмерен и нетороплив. В этом был его вызов и его ярость, идущая рука об руку со стыдом. 

Спину почти жгло от пронзительного взгляда матери. И, обернувшись на секунду, он действительно поймал его: Алисента смотрела вслед сыну, и во взгляде смешались недовольство и укор. Разочарование. Непозволительная эмоция, которую он читал как «ты подвел нас».

Сегодня Эймонд был плохим мальчиком, и теперь лишь одно желание вытеснило все остальное — жажда очищения через наказание. Он сглотнул, стоя навытяжку в немом ожидании, и даже не решался снять пиджак без прямого приказа. Каждая клетка его тела, воспитанная безупречностью, требовала одного: чтобы его привели в порядок. Вновь сделали правильным.

Дверь отворилась без стука; один лишь тихий скрип петли, разрезавший давящую тишину. В проеме, подсвеченный тусклым светом из коридора, возник силуэт. Деймон.

Эймонд, все еще стоя в трех слоях одежды, почувствовал себя не просто раздетым, а обнаженным перед самым проницательным и язвительным своим зрителем.

Деймон сделал неспешный шаг вперед, и дверь захлопнулась за ним, окончательно запирая их в полумраке. 

— Решил последовать моему совету, племянник? — произнес он тихо, и его голос прозвучал грубовато-ласково, как поглаживание плеткой.

Эймонд оглядывается, будто ища пути отступления. Никогда еще он не был благодарен висящему на стене бра за его красный свет, умело прячущий разлившийся по ушам и шее румянец. Он мог только смотреть, как этот человек, его личный демон исступления, приближается, чтобы забрать то, что ему причиталось, но вовсе не так, как ожидал сам Эймонд. Деймон не вернет ему правильность. Он позабавится с ним.

— Я не ожидал тебя здесь. 

— И кого же ты ждал? — Деймон подошел вплотную, не касаясь, лишь окутал Эймонда облаком дорогого парфюма и кожи. — Благородного садиста из любовного романа?

— Кого угодно. Только не тебя.

Глаза его блестели в красноватом полумраке уже не от стыда, а от чистой, неподдельной досады. Он провалился. И попал именно в те руки, из которых хотел бежать больше всего.

Деймон не среагировал на вспышку. Наоборот, его улыбка стала лишь шире и холоднее.

— Ах, вот как? — он мягко цокнул языком. — Но, милый, именно я — единственный, кто знает, как тебя нужно наказывать. Остальные... не знают тебя.

Эймонду хотелось сорвать галстук и заткнуть им дядю. Но остаток здравомыслия шептал, что это лишь распалит Деймона еще сильнее. И это осознание было самым постыдным, ведь в глубине души он сам жаждал оказаться на месте дяди — быть тем, кого свяжут и заставят замолчать.

— Я ухожу. Попрошу администратора прислать тебе кого-нибудь, чтобы ты не скучал. 

Эймонд уже сделал шаг к двери, уже ощутил под пальцами шероховатость металлической ручки и представил, как щелкнет замок, освобождая его. Но голос Деймона впился в него, как крюк. 

— Милая мамочка так огорчилась, когда ты сбежал. Когда повел себя, как…

Эймонд замер в пол-оборота, его поза стала кричаще неестественной: корпус уже рвался прочь, а голова была насильно повернута на звук. Челюсть сжалась так, что свело скулы, а рука на ручке побелела от напряжения, словно он пытался не открыть дверь, а вырвать ее с петлями.

— Клянусь богами, если ты не замолчишь сейчас… 

— То ты трусливо сбежишь от меня второй раз за вечер? Очень неоригинально.

Это был последний тлеющий уголек, от которого вспыхнула пороховая бочка. Эймонд с рыком бросился на дядю, отбросив все приличия. Он прижал его к ближайшей стене, предплечьем под самой гортанью.

И снова — никакого сопротивления. Перчатки Деймона плавно забрались под верхний слой одежды Эймонда, чтобы ощутить дрожь, бегущую по его телу. Жар ударил по ладоням Деймона даже через слой изысканной кожи.

— Ох, вот оно! — Деймон лишь томно прищурился, пробуя на вкус эту вспышку. — а я уж думал, мать вытравила из тебя все пламя. Останься и прими то, что заслужил. Пятнадцать ударов. Докажи, что ты Таргариен не только по имени. Или признай, что твоё место — на конуре Хайтауэров.

Эймонд отпрянул, сбрасывая дядину руку со своего тела. Он отступил ровно на шаг, выпрямился во весь рост, и его взгляд, впервые за этот долгий вечер, смотрел на Деймона с вызовом. 

— Двадцать. Свои подачки оставь жене.

Деймон оттолкнулся от стены и почти мгновенно вновь сравнялся с племянником. Кожа перчатки с хрустом впилась в собранные в тугой хвост волосы, затягивая их и притягивая Эймонда так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

— Не забывайся, щенок. Ты захотел игру. Я ее веду.

Легкий шлепок по щеке Эймонда прошелся почти оскорбительно. Он непроизвольно сомкнул веки, и это мгновенное предательство тела заставило кровь ударить в щеки жгучим стыдом. Ни один из предыдущих доминантов не заставлял его ощущать себя таким униженным, когда тот был еще одет. 

Деймон перестал улыбаться. Его руки прошлись по плечам племянника, стягивая лишнюю ткань. Злополучный галстук полетел вниз вслед за пиджаком. Холод перчаток прошелся сквозь тонкую ткань рубашки прямо по соскам, и Эймонд замер. 

— Хорошие мальчики всегда просят остановиться, если больше не могут, ты помнишь?

Это сказал Деймон, попрекающий его за правильность? Однако Эймонд смог только кивнуть. Хорошие мальчики вдобавок не спорили с Господами. 

— Не бойся попросить слишком тихо. Я услышу, даже если прошепчешь.

Деймон понял бы, что племянник сломан даже по вздоху. По мимолетно отличающейся тряске его тела в ответ на удар. И Эймонд понял, что его самым большим проступком был не провал на вечере, а тот факт, что он позволил этому человеку узнать его настолько глубоко.

С него стянули все; даже то, что могло бы казаться невидимым — последние следы достоинства, светской ухоженности и той идеальной оболочки, что скрывала его натуру годами. Кожа покрылась мурашками от прохлады в комнате, но стыдливое жжение по телу не давало замерзнуть. Он стоял, стараясь дышать ровно и не смотреть вниз на свое голое, внезапно такое хрупкое тело.

Тяжелый оценивающий взгляд Деймона прошелся по нему, будто проверял качество материала. Он не вел, а направлял Эймонда обитому лакированной кожей козлу несколькими легкими, но не допускающими возражения прикосновениями к спине.

— Ложись. 

Голос затвердел, и даже это одно слово ощущалось Эймондом как пробный удар, заставляя подчиниться. Холодная кожа упора неприятно липла к его разгоряченному торсу. Деймону пришлось помочь ему поставить ноги, ибо те скользили. Поза была унизительной до дрожи: согнутый, подставленный, абсолютно открытый. Эймонд чувствовал, как напрягаются мышцы пресса, пока сердце стучало где-то в ушах. 

Деймон поправил его положение с безразличием палача, проверяющего плаху. Его пальцы скользнули по пояснице, заставляя спину выгнуться еще больше, обнажая ее для удара.

— Умница, — тихо произнес он где-то сзади, и Эймонд услышал хлопок стека, ударяющего о его же ладонь. — Теперь дыши. Я буду считать. 

Первый удар обрушился с резким, хлестким звуком; а за ним — волна покалываний, все больше распаляющих Эймонда. Он резко вдохнул, сжавшись всем телом, но быстро привел себя в чувство. Нельзя дать дяде победить. 

— Один. — голос Деймона звучал откуда-то сверху. 

Второй, третий, четвертый... Никаких пауз. Ни секунды на осмысление и шанс отступить. Боль становилась ритмом, невольно сравниваемым им с приливами. И где-то после пятого удара Эймонд с ужасом почувствовал нечто иное. Сквозь жжение начал проступать глубокий, пульсирующий импульс, исходящий из самого низа живота. Он пытался заставить его исчезнуть, сжимая веки, но жар лишь нарастал, синхронизируясь с ударами. 

— Десять. 

Деймон сделал паузу. Его пальцы в перчатке легли на красноту, оставшуюся на коже, и провели по ней, медленно опускаясь по спине к шее. Исследующее ласковое движение заставило Эймонда непроизвольно выгнуть спину уже не от боли, а от странного ожидания. Он даже не заметил, как начал льнуть к господской руке. 

— Что-то случилось? — спросил Деймон, и Эймонд услышал в его голосе знакомые нотки насмешки, смешанной с любопытством. Он понял. Он все видел. Видел, как тело Эймонда откликается вопреки его воле и каким дурманом накрывает его смена шлепка на ласку.

Удары возобновились. Каждое прикосновение стека не просто жгло, а отдавалось эхом во всем теле, вызывая мурашки и заставляя пальцы судорожно цепляться за воздух. Мышцы живота расслабились, и он почувствовал, как между его ног нарастает тяжелое, пульсирующее напряжение. Стыд никуда не делся, он стал только острее, но теперь он был смешан с чем-то пьянящим и неизбежным.

— Тринадцать. Четырнадцать.

Деймон ускорил темп, а Эймонд уже не слышал счета. Он слышал только свист стека в воздухе и собственное хриплое дыхание. Его сознание плавало где-то на грани, и последней мыслью, промелькнувшей в этом хаосе, было: «Еще. Мне нужно еще».

— Пятнадцать, — голос Деймона звучал почти животно, и Эймонд едва держался, чтобы не обернуться.

Удар был не самым сильным, но самым точным. Он пришелся точно в самую чувствительную точку, где боль и удовольствие становились неразличимы. Взрыв белого света ослепил Эймонда. Все его тело судорожно выгнулось в крике. Он не просто почувствовал возбуждение — он оказался на его пике. Вся его гордость сгорала дотла. 

Но шестнадцатый удар сработал иначе. Он пришел едва ощутимым шлепком, легким, почти насмешливым касанием по уже пылающей коже. Это было хуже любого унижения. Этот контраст между готовностью принять любое наказание и обидой от снисходительной мягкости  сработал как удар стека по самолюбию. Ярость, горькая и мгновенная, вспыхнула в нем ярче любого возбуждения.

— Не смей со мной нежничать!

Голос Эймонда сорвался с губ, прозвучав резче, чем он сам ожидал. Отчаяние загнанного зверя, который готов принять смерть, но не готов терпеть издевку, вырывалось наружу. 

Он попытался оглянуться, чтобы встретиться с Деймоном взглядом, но не смог — поза не позволяла. Это лишь подлило масла в огонь: он был полностью в его власти, и тот позволял себе такие шутки.

— Как пожелаешь, — наконец прозвучал его голос, низкий и насыщенный темной усладой. Он добился того, чего хотел, и игра становилась только интереснее. — Семнадцатый будет на твой вкус. Никакой ласки.

Деймон не врал. Он вложил в это всю накопленную силу, которая вытеснила из легких Эймонда последний глоток воздуха и пригвоздила его телом к козлу. 

Эймонд перестал верить, что он из династии драконов, поскольку сейчас влаги было в нем больше, чем огня. В сомкнутых глазах уже кипели слезы, пока смазка смешивалась с потом на его головке. Волна жара, липкая и невыносимая, растекалась от поясницы, смыкаясь с болью в один порочный контур. 

Он не получал удовольствия. Удовольствие получало его. Овладевало им, связало так, что даже гибкий Эймонд не смог бы выпутаться. Ноги свело судорогой, и он услышал собственный стон. Возбуждение было не сладким, а горьким на вкус, как желчь, подступающая к горлу. Оно было самой унизительной частью наказания. Невозможность коснуться себя терзала Эймонда сильнее ссадин от ударов. 

Деймон все видел. Он слышал, как в стоне смешался ужас и мольба. И тогда он снял перчатки и коснулся влажного тела. Умышленно медленно двигался вверх от колена по внутренней стороне бедра, но не трогал самого сокровенного. Он остановился в сантиметре от того, что скрывалось между ног, и просто держал ладонь там, излучая жар. Само отсутствие прикосновения кричало громче любого действия. 

Хватка на бедре усилилась, а вместо ожидаемого восемнадцатого удара Деймон скользнул стеком по спине, опускаясь ниже. Это оказалось хуже любой боли. Этого призрачного касания хватило, чтобы переполненная чаша прорвалась.

Спазм, одновременно болезненный и сладострастный, выжал из него все. Он почувствовал, как по внутренней стороне бедер растекается его липкий стыд, а в глазах темнеет от накативших слез. Когда белесые капли достигли пальцев дяди, Эймонд обреченно выдохнул. 

Он лежал неподвижно, опустошенный и истекающий собственным позором. Эймонд понимал, что его сломал не семнадцатый сокрушительный удар, а это мимолетное касание, еще не успевшее стать восемнадцатым. Оно доказало, что телу Эймонда не нужна боль. Ему был нужен только Деймон.

Кулаки, сжимающие опору козла, разжались. Горло пересохло и каждое из коротких слов обдирало его изнутри.

— Пожалуйста, — он не знал, обращался ли он к Деймону, к богам или к самому себе. — Хватит.

«Хватит» прозвучало даже громче, чем Деймон ожидал. Он не стал брать Эймонда на руки. Вместо этого он впился в его бока с безразличной силой, приподнял и развернул, как мешок с костями. Эймонд, неспособный даже на мышечный спазм, безвольно сполз с козла, и Деймон, не дав ему упасть, просто принял его вес на себя. 

Тело Эймонда опустилось на холодную постель и на контрасте он инстинктивно сжался, отворачиваясь  от мира и Деймона. 

— Уходи.

Он приказывал ему уйти, зная, что настоящая власть все равно останется у того, кто решит, выполнить эту просьбу или нет. Он был просителем в любом случае. 

Послышалось тихое шуршание, быстро прерванное щелканьем зажигалки. Первую струю дыма Деймон выпустил в сторону, отрешенно наблюдая, как она тает в прохладном воздухе. Секундой позже он поднес фильтр к губам Эймонда.

— Что ты..?

— Целовать ведь все равно не дашься. Бери. — Деймон вложил сигарету между его влажных пальцев и скрылся в смежной комнате.

Эймонд затянулся глубоко, с закрытыми глазами, не смея ослушаться. Дым выходил из его легких медленно и вместе с ним, казалось, выходило все напряжение дня. Он лежал и курил, прислушиваясь к тишине, и эта сигарета, данная ему врагом, стала самым честным актом заботы, на который тот был способен.

Деймон вернулся с мокрым полотенцем и принялся обтирать Эймонда, устраняя беспорядок от их поединка. Он коротко провёл между его ног, задевая чувствительную плоть, что ещё пульсировала от недавнего потрясения.

— В следующий раз я надену на тебя кольцо. 

— О каком следующем разе речь? 

Язвительные ноты вновь слышались в речи Эймонда, что, пусть никто и никогда в этом не признается, несказанно радовало Деймона. Он усмехнулся про себя. Отрицание — единственная форма согласия, на которую был способен Таргариен. 

Приведя Эймонда в порядок хотя бы внешне, Деймон направился к выходу, но остановился у самой двери и бегло оглянулся на стоящего позади козла. Пометка заказать себе такого в одну из гостевых спален родилась моментально. На всякий случай.