Два ветерана

Легионер Ваффен-СС Валентинс Силамикелис: «Мы воевали не за, мы воевали против»

Рядовой 19-й дивизии 6-го корпуса СС Валентинс Силамикелис добровольно вступил в легион в июле 1944 года. По его словам, он участвовал только в войсковых операциях и отношения к карательным экспедициям не имеет. Выжил в Курляндском котле, когда его дивизия вместе с 300-тысячной группировкой немецких войск была окружена и разгромлена Красной армией. 9 мая 1945 года на плоту перебрался через Балтийское море в Швецию, откуда потом по настоянию Сталина был выслан в СССР со 150 другими латышами-эсэсовцами. Впоследствии правительство Швеции извинилось перед ними за эту экстрадикцию. Был осужден на 25 лет лагерей, но освобожден по эйзенхауэровской амнистии. О своей войне Силамикелис написал книгу «Под флагом Балтии», которая издана в Латвии и Швеции. В 90-е годы несколько раз участвовал в маршах ветеранов Ваффен-СС в Риге, но потом решил, что не стоит.

-- Почему вы пошли воевать за Гитлера?

-- Мы воевали не за Гитлера и не за Германию. Мы воевали против сталинского террора. Не Гитлер создал легион. Легион создала депортация 40 года. Если бы не было первой оккупации, мы бы не воевали против немцев. Это для Финляндии врагами были русские, а для нас врагами были немцы, мы их ненавидели 700 лет. Мы чувствовали их приближение, когда Гитлер уже взял Клайпеду, и не хотели, чтобы они снова пришли на нашу землю. Потому латышское правительство Ульманиса и заключило договор со Сталиным о вводе советских войск. Уж лучше русские, чем немцы. Но никто не желал того, как повел себя после этого сталинский режим, всего за год перевернуло мнение латышского народа. После первой депортации, когда в Сибирь было выслано 15 тысяч человек, а частная собственность подверглась национализации, мы жили не дома в Риге, а у родственников на селе, потому что боялись, что нас тоже депортируют. А когда русские ушли и пришли немцы, в подвале НКВД были обнаружены документы, которые свидетельствовали о том, что на 2 июля 1941 года была назначена 2-я депортация. Из Латвии должно было быть выслано еще 62 тысячи человек.

-- Почему вы сразу не вступили в легион, а только в 1944 году?

-- Сразу вступали в основном те, кого сталинские преступления коснулись непосредственно. У кого пострадали родные и близкие. Нас это не коснулось и я не считал нужным идти на войну добровольцем. А когда в 1943 году Гитлер объявил мобилизацию, я откосил. Мой школьный учитель посоветовал одного врача в туберкулезном диспансере. Когда тот врач сделал мне рентген, он сказал: «Ничего я у тебя не нашел». Но на бумажке, где были нарисованы мои легкие, синюю точку все же поставил. А я, когда пришел домой, наше такой же синий карандаш и, на всякий случай, поставил туда еще 3 синих точки. Если бы немцы это узнали, меня сразу бы направили в концлагерь, но слава Богу, они не заметили. Но когда через год начался следующий призыв, я уже решил не косить и эту туберкулезную бумажку даже не стал с собой брать. Тогда уже стало ясно, что Красная армия наступает и многие добровольно вступали в СС, чтобы сдерживать ее натиск. Мы очень хорошо помнили, что 20 лет тому назад Латвия впервые в своей истории получила свободу лишь благодаря тому, что русские и немцы были истощены в первой мировой войне. И мы хотели, чтобы и на этот раз получилось так же. Чтобы Гитлер и Сталин измотали друг друга, а мы бы потом отделались и от того, и от другого. Поймите, мы воевали не за, мы воевали против. Против и тех, и других. Полковник красной армии Брешкалнс очень точно сказал: ни латыши-красноармейцы, ни латыши-легионеры не воевали под правильным флагом. Но враги и у тех, и у других, были правильные. А наш командир батальона Эрнест Лайманис в курляндском котле сказал так: «Ребята, мы не хотим воевать ни за одну, ни за другую сторону. Это не наша война. Наша задача – остаться в живых. И дай Бог, чтобы на другой стороне тоже осталось в живых как можно больше латышей». Вот с такими мыслями мы шли в бой. Но немцам все же надо сказать спасибо.

-- За что?

-- Я жив только потому, что я был в немецкой армии. Если бы я попал в русскую армию, я вряд ли был жив. У немцев возможность выжить была раз в 5 раз выше. Красная армия не считалась с потерями. Немцы все же немного считались.

-- Вас там держали за солдат второго сорта?

-- Высокомерное отношение было только со стороны офицеров. В рядовом составе были нормальные ребята, никакого фашизма у них в душе не было. Знаете, какие песни мы распевали на латышском в присутствии немцев? «Мы разобьем красных, а потом возьмемся за серо-синих». То есть за немцев. И они делали вид, что не понимают. А когда надо было кричат «Хайль Гитлер», мы кричали «Драй литер!» Три литра.

-- Вы общались с теми латышами, которые служили в полицейских батальонах и в СД?

-- Они были в отдельном полку и мы никак с ними не контактировали. Мы называли их тыловыми крысами, потому что они умели воевать только с мирным населением. Всех шуцманов, которые были замешаны в этих злодействах, после войны либо расстреляли, либо надолго посадили. Я был связистом в батальоне разведчиков. Я был у них связистом. Я не убивал людей непосредственно, но, возможно, я поступал даже хуже. Я получал от командования координаты целей и сообщал их артиллеристам. Но снаряды, которые летели по моей наводке, падали не на мирное население, а на солдат, которые делали то же самое. Между прочим, человек, который стал моим лучшим другом после войны, воевал в Курляндии против меня. И я мог его убить. И он мог меня убить. Это война.

-- Но теперь вашего друга лишили льгот и называют оккупантом.

-- Я очень плохо отношусь к той политике, которую проводят нынешние власти по отношению к ветеранам, воевавшим на стороне красной армии. Я считаю, что уважения достойны и мы, и они. В Курляндском котле 130 латышский корпус Красной армии был единственный, кто прорвал фронт, а 19-я дивизия СС – единственная из немецких подрезделений, которая отстояла тыл. Я повторяю: мы все воевали за Латвию, независимо от той формы, которую носили.

-- Вы говорите, что с немцами у вас было больше шансов выжить во время войны. Но как вы видели свое будущее с немцами после войны?

-- Немцы нам никогда не обещали свободу. Мы прекрасно знали о том, что в Латвии будет Остлэнд и что если Гитлер выиграет войну, то нам в Латвии не жить. Разница была лишь в том, что при Сталине мы бы поехали в Сибирь в товарных вагонах и были бы там рабочим скотом, а при Гитлере в пулманах и были бы мелкими начальниками над рабочим скотом. Мы не хотели становиться ни тем, ни другим, мы хотели ослабления двух диктаторов и независимости для Латвии. Но в случае победы немцев риск все же был немного меньше.

-- Расскажите, как вы попали в Швецию.

-- Для меня война закончилась в марте 1945 года. После курляндского рождественского сражения, как мы его называли, в немецких войсках началась эпидемия желтухи и я тоже заболел. А когда выздоровел, меня снова спас врач, немец. Он сказал: «Нет никакого смысле отправляться сейчас на фронт. Когда придет комиссия, скажи, что у тебя болит вот здесь». Потом мне дали двухнедельный отпуск, чтобы поправить, а потом была объявлена капитуляция. Я услышал об этом по английскому радио. Шока, не было. Мы перестали надеяться на победу еще в Курляндском котле. 9 мая по побережью Балтийского моря метались толпы немцев в надежде спастись. Венспилс уже был занят красными. Кто-то сказал, что в Лиепае стоит английский пароход и все устремились туда. А мы нашли на берегу катерок, загрузились в него и ночью поплыли. Нас было 17 человек, из которых трое латышей. В море был шторм и к утру лодка была полна воды. Нас спасло лишь то, что немцы взяли с собой кучу барахла и погрузили ее на пантонный плот, который прицепили к катеру. Мы это барахло выкинули и часть народа беребралось на плот. Вообще-то мы плыли в Германию, но когда 11-го мая мы причалили к земле, оказалось, что это Швеция. Когда стало ясно, что нас могут выдать Сталину, мы объявили голодовку и голодали 3 недели. Но нас все равно выдали. Потом шведское правительство перед нами извинилось.

-- За что?

-- За то, что отдало на растерзание диктатору. Обрекло кого на лагеря, кого на смерть. Правда, произошло это не сразу. Я даже, прежде чем отправился в лагеря, успел поучиться в архитектурном институте. По условиям выдачи нас не должны были наказывать за участие в войне на стороне Гитлера, кроме тех, кто участвовал в карательных экспедициях. Но постепенно советская власть расправилась почти со всеми. Формально – не за участие в войне, но фактически – именно за это. Меня осудили в 1951 году на 25 лет. Я, честно говоря, даже не вполне понял, что было написано в приговоре. Кажется, измена родине. Сидел я в Воркуте. В 1955 году один умный адвокат-еврей написал какую-то правильную жалобу, после которой мне скостили 15 лет и расконвоировали. А в том же году случилась эйзенхауэровская амнистия и меня освободили. Примерно в то же время из того же лагеря освободили героя Советского Союза Федора Акиньшина. Он получил звезду за Кенигсберг. А 25 лет – за то, что потерял партбилет.

Вилис Самсонс: «Я могу понять легионеров, но не могу понять политиков»

Герой Советского союза Вилис Самсонс во время войны стал основателем партизанского движения в оккупированной немцами Латвии. По его приказу были пущены под откос 130 эшелонов вермахта, уничтожались склады с продовольствием, взрывались мосты, совершались нападения на полицейские участки. За неуловимость получил кличку Дадзис (Репей). Голову Самсонса лично Гиммлер оценил в 10 тысяч рейхсмарок, но и это не помогло его выловить. После войны Вилис стал министром просвещения Латвийской республики, затем – генеральным секретарем Академии общественных наук. Сегодня 83-летний ветеран возглавляет Общество бывших латышских стрелков и партизан. Живет у дочери за городом, поскольку пенсии, которую латвийское правительство платит ветеранам-антифашистам не хватает на то, чтобы жить в Риге.

-- Вилис, как вы в 41-м сделали свой выбор?

-- Дело в том, что я из потомственной революционной семьи. Еще мой дед Екаб был батраком и однажды устроил мятеж, за что был публично выпорот на центральной площади. Потом за участие в революционном движении был приговорен к смерти мой дядя Август, но так как он был несовершеннолетним, ему наказание заменили 200 ударами нагайкой. Чуть до смерти не запороли. А его сын в 1918 году ушел в Красную армию, был ранен и умер от истощения. Отец у меня был сельский партной, мы жили в местечке Лиепна в Алуксненком районе. Я с раннего детства увлекался поэзией революционного поэта Яна Райниса. Я и в партию-то вступил в 43-м в лесу, еще не прочитав ни одной страницы Маркса и Ленина, но зная наизусть поэзию Райниса. Когда я стал академиком, то подготовил и издал академическое собрание сочинений Райниса в 30 томах. И когда гитлеровцы уже начали хозяйничать в Европе, я сразу понял, что германский милитаризм будет продолжать свой натиск на восток и что ничего хорошего латышам от этого не светит. Согласно генеральному ост-плану, разработанному в канцелярии Гиммлера, речь шла даже не о колонизации Прибалтики, а об уничтожении или высылке местного населения и заселении этих мест немцами. И если бы не было этой победы, то наших маленьких прибалтийских народов просто не было бы. Поэтому я уже в 1941-м вступил в 201 латышскую стрелковую дивизию и участвовал в битве под Москвой.

-- А как вы оказались в латвийских лесах?

-- Это уже зимой 42-43 года. Нас тогда много бомбили под Старой Руссой. И когда пришел латышский комиссар Отомар Ошкалнс и предложил создавать в Латвии партизанское движение, я сказал своим ребятам: «Надо соглашаться. Хоть делом займемся. А то война какая-то бестолковая. Нас с воздуха бьют и бьют, а мы немца даже толком не видим». И мы пошли через линию фронта. Нас было 100 человек – все латыши и русские уроженцы Латвии. Командовали этой группой тогда я, русский рижанин Михаил Моравский и тот самый комиссар Отомар Ошкалнс. Этот Отомар был легендарной личностью. Настоящий латышский Че Гевара. Человек отчаянной смелости. До войны он тоже был педагогом, как и я. Но он был на 20 лет меня старше и от сидячей жизни успел сильно растолстеть. Поэтому поначалу воевать ему было тяжело. Он даже не мог согнуться, чтобы портянки как следует надеть, и все время ноги в кровь сдирал. Но потом он от партизанской жизни похудел. Он, например, заходил к нашим людям в каком-нибудь селе, они ему говорили: «Отомар, шуцманам уже стукнули, что ты здесь, они тебя ищут, тебе уходить надо!» А он отвечает: «Пусть ищут. Что я зря сюда тащился в такую даль? Давай, рассказывай, как ты тут». Практически все трудовое местное население, нас активно поддерживало: помогали одеждой и продовольствием. Очень скоро Отомар основал свою партизанскую бригаду. А всего их к концу войны было уже 4. Только в моей было 3000 человек, а всего в Латвии было 12 тысяч партизан.

-- Откуда столько народу?

-- Мы очень быстро росли за счет дезертиров, которые бежали из легиона. Это сейчас они такие смелые, когда по Риге маршируют, а тогда бежали тысячами. Вот копия телеграммы ставленника Розенберга от 16 мая 1944 года. Он сообщает в Берлин, что в Латвии он уже учел 10 тысяч дезертиров. И их стало раза в 3 больше, когда на фронте в районе города Опочка по ним ударили «Катюши». 15-я и 19-я дивизия латышского легиона тогда буквально рассыпались. Главнокомандующий немецкой группировкой «Север» расформировал их приказом от 15 июля 1944 года как небоеспособных. Об этом позорном разгроме молчат как бывшие легионеры так и современные латышские историки. Потом, правда, их реанимировали: 19-ю дивизию направили в Курляндский котел, а 15-ю под Берлин.

-- Вы пытались понять своего врага? Почему они шли воевать за Гитлера?

-- Чего ж тут непонятного. Многие были злые на советскую власть. За репрессии, за национализацию их имущества. Они хотели мстить. Еще больше было тех, которые просто стали жертвами нацистской пропаганды. Ведь обработка мозгов здесь была страшная. Людей настраивали против евреев и большевиков. Но были и такие, кто просто попал под мобилизацию. Русская печать делает ошибку, называя всех легионеров фашистами. Костяк легиона составляли 28 полицейских батальона и 2 батальона СД. Всего 14 тысяч человек. Вот это были действительно мерзавцы. Они участвовали в страшнейших карательных операциях на территории Латвии, Белоруссии, России, Украины и даже Польши. Но иногда легионерами становились так: приходил вербовщик, отводил тебя в соседнюю хату, показывал труп соседа и говорил: «Он не хотел идти в легион. Ты хочешь идти в легион?» Что бы вы ответили на его месте? Именно такие к нам и бежали. Я могу понять легионеров. Я не могу понять современных политиков, которые играют в эту войну спустя 60 лет после ее завершения. Меня возмутила книга об истории Латвии, которую наша президент Вике-Фрейберга подарила Путину. Точнее ее раздел о немецкой оккупации. В ней те, кто сотрудничали с оккупантами, называются героями, а те, кто оказывал ему сопротивление, -- коллаборационистами. Мне кажется, историк, который написал эту книгу, выполнил социально-политический заказ. Латвийский сейм принял в 1996 году закон об участниках сопротивления. Но этот закон не о нас, а о легионерах. А красным партизанам отказано в статусе участников 2-й мировой войны. И эта книга как бы морально оправдывает этот закон. Латвия единственная страна Европы, которая не признает борцов с Гитлером ветеранами войны. В Польше, например, тоже было и войско народови и войско людови, которые воевали по разные стороны фронта. Но польское правительство признает и уважает и тех, и других и не позволяет никому издеваться над стариками-ветеранами.

-- Говорят, у вас в бригаде воевал Василий Кононов, который недавно в Латвии чуть не был осужден за военные преступления. 

-- Да, воевал. Его к нам в 1943 десантировали. Очень хороший подрывник. 14 эшелонов взорвал. А после войны он стал работать начальником железнодорожной милиции. Мы еще тогда шутили: «Это тебе наказание. Ты всю войну поезда взрывал, а теперь охранять будешь». А это, между прочим, не так просто, подрывать поезда. Сейчас заплати любые деньги – не пойду. У меня 2 хороших подрывника погибли во время минирования. А потом это еще сложнее стало. Немцы стали пускать вперед паровоза пустые платформы, чтобы удар приходился на них. Ага. А Кононов придумал устанавливать такой колышек, к которому крепил взрыватель. Платформа высокая, она проходила и не задевала этот колышек. А паровоз своим тендером его сносил и подрывался. 

-- Вы Кононова в суде защищали.

-- Да, защищал. Кононов обвинялся в том, что он якобы убил мирных жителей. А эти мирные жители были шуцманы, которые за пойманного партизана или дезертира получали от немцев 10 талонов на водку. Партизанский трибунал приговорил их к смерти за то, что они расстреляли группу армейского разведчика Чугунова. 12 человек вместе с его супругой и грудным ребенком. Вот такие мирные жители. И трибунал поручил Кононову привести приговор в исполнение. Но он сам не мог это сделать, потому что местные его знали. Пошел его заместитель. Там завязался бой и, кроме шуцманов погибли еще 3 женщины. И это ему инкриминировали как военное преступление. Я привлек к этому делу международные организации, и мы добились пересмотрения его дела. Но 2 года он все же успел отсидеть. 

-- На себе вы подобное отношение ощущаете?

-- Я тут недавно набрался смелости и пошел на научную конференцию в Военном музее. Прихожу, слушаю. Выступают легионеры, представители молодежных неонацистских организаций, исполняют свои обычные арии про оккупацию. Я попросил слова. Дали. Рассказал все, что думаю. С документами в руках. Легионерам не понравилось, но вот что интересно. Они были готовы на примирение. Один даже вышел и публично сказал: мол, дело прошлое, надо все забыть и смотреть в будущее. Молодец, старик. Но тут подошел молодой неонацист с выпученными глазами и как понес на меня: «Бандит, сволочь, оккупант, в тюрьму тебя!» Я говорю: «Чего ты меня пугаешь? За мою голову сам Гиммлер 10 тысяч рейхмарок обещал, а за твою никто и латика не даст». Его потом сами же легионеры и успокоили.

-- У вас друзья из легиона есть?

-- Были. Например, есть такой хороший историк, не буду называть фамилию. Он до войны тоже был педагогом, а в легионе служил в команде музыкантов. После войны чекисты его хотели репрессировать, но я его отстоял. Потом он стал хорошим историком, профессором, принес Латвии много пользы. Так что, как видите, я не только красных партизан защищал, но иногда и легионеров. Война не должна ослеплять человека. Помню, во время одной операции мы захватили в плен двух латышей-легионеров, так один из них стал потом хорошим партизаном, взводом командовал. Это была операция совместная с белорусами. Был такой Машеров Петр Миронович. Мы потом после войны каждый год встречались на стыке границ Белоруссии, России и Латвии. Там есть такой курган дружбы на реке Синюхе. А теперь латышские власти поставили там пограничников с собаками и даже пулеметом, натянули на мостике веревочку и не пускают. Теперь мы встречаемся на этой стороне, а белорусы и русские на той. Поем песни и машем друг другу. А латышские пограничники волнуются. Так вот, этот Машеров -- он тоже был учителем.

-- Что за напасть такая. Одни учителя!

-- Сам удивляюсь. Ну, короче, мы, 2 педагога, узнали, что немцы свезли на склады большой объем поставок. Надо было их оставить без продовольствия, заодно и самим пополнить свои запасы. Мы-то еще ничего себя чувствовали, а белорусы бедствовали. И мы решили совместными силами его взять в старый Новый год. А мы оба, никто не поверит, совсем не пили, хотя в деревнях гнали самогон. И запретили в своих отрядах употреблять. Потому что как напьются, черти, начинают стрелять и немцы нас вычисляют. И вот мы напали – я с правого фланга, а Машеров взял левее и со своим отрядом попал на спиртовой завод. Его ребята туда разом врываются, а он им: «Стоп. Ничего не будет». Заходит и зажигает спичку. А там пары. Вспыхнуло и опалило ему брови и волосы. Мы потом шутили: вражеский алкоголь отомстил своему противнику. Но самое смешное – это то, что когда шел процесс над Кононовым, один прокурор публично заявил, что Вилиса Самсонса тоже надо судить. За то, что во время войны он по предварительному сговору похитил государственное имущество в особо крупном размере. Его потом сняли, но не за это. 

-- Вы соблюдаете закон о запрете ношения наград иностранных государств?

-- Стараюсь соблюдать. Но знаете, что. Для меня война – это не награды. Для меня война – это люди. Мне рассказывали про двух двоюродных братьев-латышей. Один служил в легионе, другой в красной армии. Они как сядут вместе выпивать, так начинают с того, что ругаются из-за наград. Один говорил: мол, подумаешь, у тебя медаль за взятие Берлина, такие медали всем давали, даже кашеварам. А тот ему отвечает: «А что твои кресты. Их тоже раздавали направо и налево». А когда выпьют побольше, то замолкают и начинают вместе плакать о тех, кто погиб.