Dust and Black Smoke

Шин Рюджин родилась в доме, где всегда пахло деревом от дорогой мебели, сделанной на заказ специально для ее отца, этот запах она впитала с первых дней своей жизни, и он казался ей таким же естественным и родным, как запах материнских духов или свежеиспечённого хлеба по утрам. Её отец, Шин Хёнсу, был полковником армии, или тем человеком, чьё имя произносили с уважением и страхом одновременно. В их доме всегда было тихо, если отец отдыхал, и всегда оживлённо, если он принимал гостей. Рюджин знала с малых лет, что лучше не шуметь и не попадаться на глаза, когда в кабинете отца собираются люди в военной форме.

Она была единственным ребёнком в семье, а ее мать умерла, когда Рюджин было девять. После этого отец стал одновременно и строже, и мягче, если такое вообще возможно. Он был строже в вопросах дисциплины и поведения, но мягче касаемо желаний. Он словно решил, что раз девочка лишилась матери, он должен дать ей всё остальное. Всё, что она попросит. И Рюджин просила, не желая отказываться от всего самого лучшего, что отец мог ей достать без проблем. Новые платья из лучших тканей появлялись в её шкафу прежде, чем она успевала сказать папе, что хочет их. Книги, которые она едва могла прочесть, ведь они были на иностранных языках, отец покупал без задней мысли и приставлял к ней слугу, чтобы тот переводил их для нее. Уроки фортепиано, рисования, французского языка тоже не было проблемой, учителя приходили в дом, кланялись, называли её юной госпожой и обращались строго на «вы», не смели спорить и терпеливо ждали, пока она соизволит обратить на них внимание.

Рюджин не была капризной в дурном смысле этого слова. Она не топала ногами и не устраивала истерик, но привыкла к тому, что мир вращается вокруг неё, и это ощущение вросло в неё так глубоко, что она перестала его замечать, принимая, как должное.

К семнадцати годам Рюджин превратилась в высокую, стройную девушку с длинными чёрными волосами. У неё были тёмные глаза, которые в зависимости от освещения казались то почти чёрными, то тёплыми, как крепкий чай. Кожа её была светлой — результат того, что она редко бывала на солнце. Шин не любила гулять, ей казалось, что мир за пределами их сада — это что-то неважное, второстепенное. Всё важное происходило внутри. И всё же было в ней что-то, что не давало ей покоя. Любопытство.

Оно просыпалось в ней нечасто, но метко. Иногда, лёжа в своей комнате на широкой кровати с шёлковыми простынями, она смотрела в потолок и думала: а что там, за воротами? За теми высокими коваными воротами, которые охраняли два солдата? Что там, где живут другие люди? Как они живут? О чём думают? О чём мечтают? Она никогда не задавала этих вопросов вслух. В их доме не принято было интересоваться тем, что не касалось семьи напрямую. Отец говорил: «Твоё дело — учиться и быть достойной дочерью. Всё остальное — не твоя забота, я займусь этим сам». И Рюджин кивала, соглашалась, а потом снова смотрела в потолок и думала, пока не уснет.

Той весной, когда ей исполнилось семнадцать, отец уехал на несколько недель по делам службы. Это случалось нечасто, обычно он отсутствовал день-два, не больше, но на этот раз он уехал надолго, и дом словно выдохнул. Слуги заговорили громче, зашумели на кухне, перестали ходить на цыпочках. Рюджин осталась одна, вернее с гувернанткой, которая смотрела на неё с плохо скрываемым равнодушием, и с двумя охранниками у ворот, которые не обращали на неё никакого внимания, пока она не пыталась выйти за пределы усадьбы. Именно тогда она и нашла дыру.

Это произошло случайно. Рюджин гуляла по саду, но не потому, что любила гулять, а потому, что гувернантка настойчиво советовала ей подышать свежим воздухом. Она бродила между аккуратно подстриженными кустами, слушала, как ветер шуршит в листьях, и думала о том, что, наверное, скоро вернётся отец, и всё снова станет как прежде. Она завернула за угол дома, туда, где сад переходил в запущенную часть территории, куда редко заходили слуги. Там росли старые деревья, трава была выше колена, а вдоль забора тянулись кусты, которые давно никто не подстригал. Рюджин шла вдоль забора, рассеянно проводя рукой по шершавым доскам, и вдруг заметила, что одна из них шатается. Она остановилась, нахмурилась, наклонилась. Доска была не прибита, а просто висела, держась на одном гвозде. Шин потянула её, и доска легко поддалась, открывая тёмную щель, за которой была лишь темнота. Сердце её забилось быстрее. Она оглянулась, убедившись, что никого нет. Слуги далеко, гувернантка в доме, охранники у главных ворот. Рюджин присела на корточки, отодвинула доску чуть сильнее и увидела, что щель достаточно широкая. Она решила, что могла бы пролезть, не думая о последствиях. Она вообще редко думала о них, это было одной из тех черт, которые отец называл детским баловством, и которые на самом деле были обыкновенным эгоизмом. Шин просто отодвинула доску, опустилась на колени и протиснулась в щель. Платье зацепилось за гвоздь, она дёрнула, услышала треск ткани, и вывалилась на другую сторону.

Там был лес, но не такой ухоженный, аккуратный, с посыпанными дорожками, как в их саду. Он был настоящий, густой, тёмный, с запахом сырой земли и прелых листьев. Рюджин поднялась на ноги, отряхнула платье и огляделась. Забор остался позади — высокий, серый, с колючей проволокой поверху. Отсюда он казался ещё выше и мрачнее. Рюджин сглотнула. Может быть, вернуться? Может быть, это плохая идея? Но любопытство уже взяло верх. Этот лес казался ей волшебным, а то, что ждало ее дома — искусственным. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Лес был тихим, как будто здесь не пели птицы, не стрекотали насекомые. Только ветер шумел в ветвях да где-то далеко гудел поезд. Рюджин шла прямо, не разбирая дороги, пока не вышла на поляну.

И там она увидела её.

Девочка сидела на поваленном дереве, сгорбившись, обхватив колени руками. Она была худой — до такой степени, что ключицы выступали под кожей, как острые камни. На ней была одежда, которую даже назвать так было сложно: серая, застиранная до дыр роба, которая висела на ней, как на вешалке. Волосы её были грязными, спутанными, но даже в этом состоянии Рюджин обратила внимание на то, что они красивого тёмно-каштанового цвета. Лицо её было бледным, уставшим, щёки впалые. Но когда она подняла голову, Рюджин увидела её глаза, они были большими, тёмными, как ночное небо, с длинными ресницами. Стоило Рюджин присмотреться к ним, у нее перехватило дыхание.

Девочка смотрела на неё молча, как р Рюджин. Они стояли друг напротив друга, разделённые поляной, и молчание становилось всё тяжелее и тяжелее.

— Ты кто? — наконец спросила девочка. Голос у неё был немного хриплым, но не грубым, в нём была какая-то мягкость, которая никак не вязалась с её измождённым видом.

— Я… — Рюджин замялась. Она вдруг поняла, что не знает, что сказать. «Я дочь полковника» — это звучало бы слишком гордо и грубо, учитывая вид незнакомки, как будто она хвастается. «Я просто гуляла» — слишком глупо. — Я Рюджин. Шин Рюджин.

Девочка чуть склонила голову набок. В её взгляде промелькнуло что-то схожее с настороженностью и недоверием.

— Шин? — переспросила она. — Как полковник Шин?

Рюджин напряглась. Она не ожидала, что имя отца прозвучит здесь, в этом лесу, из уст этой девочки в лохмотьях.

— Он мой отец, — сказала она тихо.

Девочка ничего не ответила. Она просто смотрела на неё долго и внимательно, как будто пыталась что-то понять. Потом она медленно кивнула.

— Понятно.

И больше ничего не сказала.

Рюджин сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она не знала, почему, просто что-то тянуло её к этой девочке. Может быть, любопытство. Может быть, что-то другое.

— А ты? — спросила она. — Как тебя зовут?

Девочка помолчала. Потом ответила:

— Хван Йеджи.

— Йеджи, — повторила Рюджин, запоминая. Имя было красивым. Оно звучало мягко, как вода, текущая по камням в 20 метрах от поляны. — Ты здесь живёшь?

Йеджи посмотрела на неё так, как будто Рюджин спросила что-то очень глупое. И, наверное, так оно и было.

— Я живу там, — сказала она и махнула рукой куда-то за спину. Рюджин проследила за её жестом и увидела вдалеке, сквозь деревья, очертания каких-то строений. Бараки. Забор с колючей проволокой. Вышки с охранниками.

— Что это? — спросила Рюджин.

Йеджи молчала. Она смотрела на Рюджин как на кого-то очень глупого и странного, от чего Рюджин стало не по себе.

— Это лагерь, — сказала Йеджи наконец. — Он создан для таких, как я.

— Таких, как ты? — не поняла Рюджин.

Йеджи опустила глаза. Она провела рукой по своей худой руке, как будто пыталась согреться.

— Для тех, кто не должен жить, — сказала она тихо.

Рюджин не поняла. Или отказывалась верить.

— Я не понимаю, — сказала она честно.

Йеджи подняла на неё глаза. И улыбнулась. Улыбка была слабой, усталой, но всё же улыбкой.

— И не надо, — сказала она. — Тебе не нужно понимать. Тебе нужно вернуться домой, пока тебя не хватились.

Рюджин покачала головой.

— Я не хочу возвращаться.

Йеджи посмотрела на неё с удивлением.

— Почему?

Рюджин не знала, что ответить. Она просто села на землю — прямо на траву, не думая о своём дорогом платье, — и посмотрела на Йеджи.

— Расскажи мне, — попросила она. — Расскажи, как ты здесь оказалась, зачем и когда выйдешь.

Йеджи долго молчала. Рюджин уже думала, что она не ответит. Но потом Йеджи заговорила, но каждое слово словно давалось ей с трудом.

Она рассказала, что родилась в маленькой деревне на севере. Что её отец был учителем, а мать — швеёй. Что у неё была младшая сестра, которую она любила больше всего на свете. Что однажды в деревню пришли солдаты и забрали всех, кроме образованных. Она не понимала, что сделала, но, как ей объяснила девочка чуть старше, она просто была дочерью своего отца, этого хватало.

— Где они сейчас? — спросила Рюджин. — Твои родители? Сестра?

Йеджи опустила глаза.

— Мама умерла в первую зиму, — сказала она. — От болезни. Папу забрали куда-то — я не знаю куда. Сестру… — она замолчала. Потом продолжила, едва слышно, с комом в горле. — Сестру я не видела уже пару недель.

Рюджин почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она никогда не теряла никого, кроме матери. Но мать умерла от болезни — тихо, в постели, в окружении врачей и сиделок. Это было печально, но это было… естественно. А то, что рассказывала Йеджи, было другим, это было жестоко, неправильно.

— Почему ты не убежишь? — спросила Рюджин.

Йеджи посмотрела на неё с горькой усмешкой.

— Куда? — спросила она. — У меня нет дома. Нет семьи. Нет документов. Если я убегу, меня найдут через день. Или через два. И тогда мне будет хуже.

Йеджи показала на номерок, косо пришитый к её одежде. Рюджин не знала, что сказать. Она сидела на траве, смотрела на эту девочку и чувствовала себя слишком маленькой, глупой и избалованной на её фоне.

— Я буду приходить, — сказала она вдруг. — Каждый день. Я буду приходить и приносить тебе еду. И одежду. И…

— Не надо, — перебила её Йеджи. — Тебя поймают. И тогда…

— Меня не поймают! — уверенно сказала Рюджин. — Я знаю дорогу и буду осторожна.

Йеджи смотрела на неё долго. Потом вздохнула.

— Ты странная, — сказала она.

Рюджин улыбнулась.

— Может быть, — согласилась она. — Но ты же придёшь сюда? Увидимся завтра!

И убежала, немного спотыкаясь.

Следующий день Рюджин ждала с нетерпением, которого сама от себя не ожидала. Она проснулась рано, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, и первым делом подумала о Йеджи.

Рюджин встала, умылась, оделась наспех и спустилась к завтраку. Гувернантка, сидевшая за столом с чашкой чая, посмотрела на неё с ленивым интересом.

— Вы рано сегодня.

— Я хочу погулять, — сказала Рюджин с непривычным энтузиазмом. — В саду.

Женщина не обратила внимания, кивнула и вернулась к своему чаю. Ей было всё равно. Рюджин выскользнула из дома, прошла через сад, завернула за угол, туда, где трава была выше колена. Дыра в заборе была на месте. Рюджин оглянулась — никого. Потом опустилась на колени и протиснулась в щель. Поляну она нашла без труда. Йеджи была там, сидела на том же поваленном дереве, в той же позе, обнимая себя руками. Когда она увидела Рюджин, её лицо изменилось. На нём появилось что-то вроде удивления и, может быть, надежды.

— Ты правда пришла, — сказала она с удивлением.

— Ну конечно пришла, я же обещала!

Она принесла с собой еду — хлеб, сыр, яблоко. Всё это она завернула в платок и спрятала под платьем, чтобы никто не заметил. Йеджи посмотрела на еду, и в её глазах промелькнул такой зверский голод, что Рюджин стало больно.

— Ешь уже, это все твое, — сказала она, подталкивая старшую.

Йеджи не заставила себя упрашивать. Она начала есть быстро, жадно, как будто боялась, что еду отнимут. Рюджин смотрела на неё и чувствовала, как сердце болит за хту девушку.

— Ты давно не ела? — спросила она.

Йеджи пожала плечами.

— Вчера давали похлёбку, — сказала она с набитым ртом. — Вода с капустой, но это даже едой не назовёшь! Дома мы таким кормили скот.

Рюджин ничего не сказала. Она просто сидела рядом и смотрела, как Йеджи ест.

Так начались их встречи. Каждый день Рюджин приходила на поляну, она приносила еду, которую могла утащить с кухни, не привлекая внимания. Иногда это был хлеб, иногда — варёные яйца, иногда — кусок пирога. Она приносила Йеджи одежду — старые вещи, которые уже не носила, но которые всё ещё были в хорошем состоянии. Йеджи сначала отказывалась, но Рюджин настаивала.

— Ты не можешь ходить в этом, — говорила она, кивая на серую робу. — Это даже не одежда.

Йеджи усмехалась.

— Это форма, — говорила она. — Все мы носим робу, другого не дано.

Рюджин не понимала, что она имеет в виду, но и не спрашивала. Были вещи, о которых Йеджи не хотела говорить, и Рюджин это чувствовала, поэтому не давила. Они говорили о разном. О книгах, которые читала Рюджин, и о песнях, которые пела Йеджи. О музыке, которую Рюджин училась играть на фортепиано, и о том, как Йеджи пела в детстве в церковном хоре. О мечтах. Рюджин мечтала о путешествиях, Йеджи — о том, чтобы просто проснуться однажды и не бояться.

— А чего ты боишься? — спросила Рюджин однажды.

Йеджи помолчала несколько секунд, потом набралась сил и ответила:

— Что однажды меня забудут. Что никто не вспомнит, что я была, что я тоже жила.

Рюджин взяла её за руку и сильно сжала.

— Я буду помнить, — сказала она. — Всегда. Мы же друзья, как я тебя забуду!

Йеджи посмотрела на неё. В её глазах было что-то такое, от чего у Рюджин перехватило дыхание.

— Ты какая-то странная, — сказала Йеджи.

— Ты уже говорила это, — улыбнулась Рюджин и подсела чуть ближе.

— Это же правда, — сказала Йеджи и улыбнулась в ответ.

Это была первая улыбка, которую Рюджин увидела на её лице. Тогда Рюджин поняла, что хочет видеть эту улыбку снова и снова.

Шли дни. Недели. Рюджин приходила каждый день, если не было дождя. Если шёл дождь, ее строго-настрого не выпускали гулять, тогда она сидела дома и думала о Йеджи, о том, как она там, в своём лагере, под дождём, в холоде. Рюджин приносила ей зонт, но Йеджи говорила, что не может его взять, потому что заметят. Она приносила ей тёплые вещи, но Йеджи говорила, что и их отберут. Она приносила ей еду, и это было единственное, что Йеджи принимала без возражений. Потому что голод был сильнее страха.

Однажды Шин спросила:

— А если я приду ночью? Тогда никто не заметит.

Йеджи посмотрела на неё с тревогой.

— Ночью опасно, — сказала она. — Охрана ходит с собаками. Если тебя поймают…

— Меня не поймают, — сказала Рюджин. — Я знаю дорогу и смогу убежать. Я же очень быстрая! Ты не знала?

Йеджи долго молчала. Потом сказала:

— Хорошо, приходи ночью. Но будь осторожна, пожалуйста.

— Уже заботишься обо мне? — У игривостью спросила рюджин, толкая ее локтем.

— Иди уже!

***

Рюджин пришла ночью. Впервые в жизни она вылезла из окна своей комнаты, спустилась по стене — благо, дом был увит плющом, — и пробралась через сад к дыре в заборе. Ночь была тёмной, но луна светила ярко, и Рюджин могла увидеть дорогу.

Йеджи ждала её на поляне. Она сидела на поваленном дереве, обхватив колени руками, и когда увидела младшую, вскочила на ноги.

— Ты правда пришла, — сказала она.

— Я же обещала, хватит во мне сомневаться.

Они сидели рядом, плечом к плечу, и смотрели на звёзды. Йеджи рассказывала о созвездиях — она знала их все, потому что её отец учил её астрономии. Рюджин слушала и думала о том, что никогда не видела звёзд такими яркими. Потому что никогда не обращала внимания на их сияние.

— Рюджин, — сказала Йеджи тихо.

— Что?

— Спасибо.

Рюджин повернулась к ней. Йеджи смотрела на неё, и в её глазах было что-то такое, от чего у Рюджин защемило в груди.

— За что? — спросила Рюджин.

— За то, что ты есть, — сказала Йеджи, придвигаясь еще ближе, будто искала тепло. — За то, что приходишь, не забываешь.

Рюджин не знала, что сказать, просто взяла руку Йеджи и сжала её, она была холодной, худой, но живой.

— Я никогда тебя не забуду, — сказала Рюджин. — Никогда.

Йеджи улыбнулась. И в этой улыбке было столько всего, что Шин залипла на несколько секунд. Боль, надежда, страх, нежность, искренность. Рюджин почувствовала, как что-то внутри неё переворачивается. Она поняла, что влюбилась, впервые влюбилась.

***

Дни в конце лета были жаркими, а ночи тёплыми. Рюджин приходила к Йеджи каждый вечер, когда темнело, и оставалась до рассвета. Она научилась двигаться бесшумно, прятаться в тенях, не дышать, когда слышала шаги охраны. Она стала другой, более осторожной, внимательной и терпеливой. Йеджи научила её этому.

Той ночью они сидели на поляне, на траве, и смотрели на луну. Йеджи рассказывала о своей сестре, о том, как они играли в прятки в лесу за деревней, как сестра боялась темноты и всегда просила Йеджи петь ей перед сном.

— Ты часто пела ей? — спросила Рюджин.

— Да, — сказала Йеджи. — Колыбельные. Мама научила.

— Спой и мне, — попросила Рюджин.

Йеджи посмотрела на неё. Потом улыбнулась и начала петь. Голос у неё был низким, но удивительно чистым. Он лился, как вода, как свет, как что-то, чего Рюджин никогда раньше не слышала. Она закрыла глаза и слушала, почти погружаясь в сон. Когда Йеджи закончила, Рюджин открыла глаза и посмотрела на неё. Старшая смотрела в ответ.

— Красиво, — сказала Рюджин.

— Спасибо, — сказала Йеджи, немного стесняясь.

Они молчали, а Рюджин чувствовала, как её сердце бьётся быстрее. Она хотела что-то сказать, но не знала что. Слова казались слишком бесполезными для того, что она чувствовала.

— Йеджи, — сказала она наконец.

— Да?

— Я… — Рюджин сглотнула. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Йеджи смотрела на неё, прямо в глаза. Рюджин снова задумалась о ее красоте.

— Что? — спросила она.

Шин наклонилась вперёд. Она не думала — просто делала. Её губы коснулись губ Йеджи мягко, неуверенно, и Йеджи замерла. Поцелуй был короткий, детский, короткое касание, не более. На секунду Рюджин показалось, что она сделала что-то не то, что она всё испортила. Но потом Йеджи ответила на поцелуй, все так же робко, нежно, как будто боялась, что это сон.

Когда они отстранились, обе дышали тяжело из-за страха и смущения. Рюджин смотрела на Йеджи, в её глазах стояли слёзы.

— Прости, — прошептала Рюджин. — Я не должна была…

— Не извиняйся, — перебила её Йеджи. — Пожалуйста.

Рюджин послушно замолчала. Йеджи взяла её руку и сжала.

— Я тоже, — сказала Йеджи тихо. — Я тоже тебя… ну…

Джи не договорила, но Рюджин все поняла без лишних слов. Они сидели на траве, держась за руки, и смотрели на луну. Рюджин казалось, что весь этот тёмный, жестокий, несправедливый мир исчез. Остались только они вдвоём, только Йеджи, только её голос, её холодные руки, нежные губы.

— Я люблю тебя, — сказала Рюджин.

Йеджи повернулась к ней, её глазах тоже заблестели слёзы.

— Я люблю тебя, — ответила она, будто только что научилась говорить это вслух, повторив за младшей.

***

Лето закончилось, за ней пришла холодная, дождливая осень. Рюджин продолжала приходить к Йеджи, но теперь это было сложнее: дождь размыл дорогу, ночи стали длиннее и холоднее. Она приносила Йеджи тёплые вещи, но Йеджи не могла их носить по уже известной причине, но Рю не сдавалась. Она приносила еду, но голод в лагере становился сильнее, хватало с трудом. Йеджи худела, бледнела, слабела на глазах Шин. И тогда она решилась.

Отец вернулся из поездки уставший, раздражённый, но всё же он был рад видеть дочь. Он обнял её, поцеловал в лоб, спросил, как она провела время без него. Рюджин ответила, что скучала — это была правда частично. Она скучала, но не по нему. За ужином она набралась смелости.

— Папа, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я хотела тебя спросить.

Отец поднял на неё глаза. В них была усталость, но также и внимание.

— О чём?

Рюджин сглотнула.

— Я слышала… — начала она. — Я слышала, что недалеко от нас есть лагерь. Для… для пленных.

Отец замер. Его лицо изменилось — стало жёстким, холодным. Он поставил вилку на стол и посмотрел на неё так, как никогда раньше не смотрел.

— Откуда ты это слышала? — спросил он.

— Я… — Рюджин запнулась. — Я просто слышала. Слуги говорили. Или кто-то…

— Слуги не должны говорить о таких вещах, — перебил её отец. — И ты не должна слушать об этом.

— Но почему? — спросила Рюджин. — Что там происходит? Почему эти люди…

— Рюджин. — Голос отца был резким, как удар плети. — Я запрещаю тебе интересоваться этой темой и говорить с кем-либо еще. Ты меня поняла?

Рюджин смотрела на него с недоумением. Она никогда не видела его таким. Он был по-настоящему зол, даже не раздражёным, не уставшим, а именно злым, и это пугало.

— Но пап, я просто хочу…

— Я сказал, нет! — Отец ударил кулаком по столу. Тарелки задрожали, слуха подбежала поднять упавшую с края стола посуду — Это не твоё дело, не твоя жизнь. Ты — моя дочь, и ты будешь делать то, что я говорю. Ты не будешь совать нос туда, куда не следует, так что я спрашиваю тебя в последний раз: Ты поняла меня?

Рюджин опустила глаза. В горле стоял ком. Она хотела сказать что-то, что по ее мнению могло бы всё изменить, — но не могла. Слова застряли в горле и отказывались выходить наружу.

— Да, папа, — прошептала она. — Я поняла.

Отец откинулся на спинку стула. Он смотрел на неё с разочарованием, младшая Шин впервые увидела такой взгляд.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь иди в свою комнату и займись учёбой.

Рюджин встала из-за стола и пошла по коридору, пока слёзы текли по её щекам. Она ничего не понимала. Не понимала, почему отец так отреагировал. Не понимала, что происходит в этом лагере. Не понимала, почему Йеджи, такая добрая, красивая, талантливая девушка, должна сидеть там, за колючей проволокой, и голодать. Она закрыла за собой дверь своей комнаты и села на кровать. И увидев в окне свет луны, про которую ей столько рассказывала ее первая и единственная любовь, Шин поняла: она не остановится. Она не может остановиться.

***

Прошло несколько недель. Рюджин продолжала приходить к Йеджи — теперь ещё осторожнее, чем раньше. Она не говорила отцу о лагере, не задавала никаких вопросов, просто ждала. И однажды она услышала то, чего не хотела знать и подсознательно надеялась, что этого не случится. Отец принимал гостей. В кабинете собрались офицеры, Рюджин видела их через приоткрытую дверь. Они пили, смеялись, говорили о чём-то громко и уверенно. Рюджин не должна была подслушивать. Но она проходила мимо, и одно слово заставило её остановиться.

«Лагерь»

Она замерла, прижалась к стене и прислушалась.

— …ликвидация начнётся в конце месяца, — говорил один из офицеров. — Всех до единого сожгут.

— Всех? — переспросил другой.

— Всех, — подтвердил первый. — Приказ сверху. Никаких исключений.

— А как же дети?

— Всех до единого сожгут вместе с бараками. Никто не должен остаться в живых и не должен свидетельствовать.

Рюджин почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она стояла, прижавшись к стене, и не могла дышать. Их сожгут. Всех, и Йеджи тоже.

Она не помнила, как дошла до своей комнаты, не помнила, как закрыла дверь, как села на кровать. Она просто сидела и смотрела в стену, и в голове у неё билась одна мысль: «Йеджи. Йеджи. Йеджи»

Она должна что-то сделать. Она должна её спасти. Но как? Она думала всю ночь. Думала, терпя адскую головную боль, и так пока не начало светать. И тогда она придумала. План был простым, даже слишком простым, чтобы сработать, но другого не было, как и времени.

Рюджин придёт к Йеджи ночью, принесёт с собой свою чистую, дорогую, хорошую одежду, ту, в которой Йеджи никто не узнает и ничего не заподозрит. Она переоденет Йеджи в неё, а сама наденет её серую, потрёпанную и застиранную робу, а после останется. Йеджи убежит. Йеджи будет жить. А Рюджин… Она не думала о том, что будет с ней. Это не имело значения. Имела значение только Йеджи. Только её жизнь, только её голос, её улыбка.

Рюджин встала с кровати, чувствуя странное спокойствие — как будто решение, которое она приняла, было правильным. Единственным правильным из сотни вариантов, которые Шин прокручивала в голове той бессонной ночью. Она подошла к шкафу и открыла его. Выбрала своё любимое, голубое платье с кружевными рукавами. То, которое Йеджи однажды назвала красивым. Потом выбрала туфли, одновременно красивые и удобные, чтобв бежать. Взяла даже ленту для волос, которую планировала подарить Йеджи, но так и не успела. Она сложила всё это в сумку и спрятала под кроватью.

Завтра. Она сделает это завтра.