Душевное равновесие

Любовь и страсть Виктора Оскура

Кунайя делала то, что у неё получалось лучше всего: училась, убиралась и подсматривала за госпожой.

Но что-то изменилось. Совсем не так, как раньше, госпожа вела себя.

Тогда, до появления мужчины с локонами, как морские волны на картинах с чердака, он ещё на кухне варил что-то такое ароматное, пряное, вот до того госпожа общалась с Кунайей, чему-то учила, показывала штучки, оставленные ей в подарок после ночей бракосочетания, и говорила, что, однажды, Кунайя тоже вырастет в красивую женщину, достойную любви и почитания.

После той ночи… после — что-то нарушилось.

Поэтичных слов описать атмосферу Кунайя не находила. Понимала: сломалась — а с тем смех госпожи не прыгал пушистым зайчиком по комнатам и не будил к рассвету, чтобы вместе наблюдать его в зеркале, сидя на краю кровати с горячим чаем. Не сверкало золото её украшений. С ними померкли и огоньки свечей. В темноте покоев госпожи не звучали мужские голоса.

Только женские. Казалось, что их много, голосов тех, но, заглядывая в щель, Кунайя находила только госпожу.

Глубокими ночами сидела та перед зеркалом, обнимала себя за плечи. В сумраке волосы казались чёрными, как упавший за спину халат, и такими же чёрными, бездонными, глазами смотрела госпожа на Кунайю, если та входила в покои. Обнимала старшую за плечи, тянула в постель. Расчёсывала пряди. Снимала украшения, осторожно, не касаясь бархатной кожи. Укутывала её в шерстяной плед и укладывала спать.

Но то ночью, когда госпожа не находила мужчину.

Днём женские, совсем не весёлые, голоса доносились из-за двери. Один раз, в щель заглянув, увидела госпожу и… госпожу. Только та, что сидела на кровати, в кружево одетая, не шевелилась. Другая, в руках толстую верёвку держа, вокруг первой крутилась. Как паучиха, вязала узлы. Посмеивалась, а смирно сидевшая охала в ответ.

А потом исчезли и они.

Кунайя нашла на кухне табурет. Оседлала его, грустного, под стать настроению: низкий, на толстых ножках, с трещинами в древесине, почерневшей, словно в пожаре побывавшей. Подножки оставляли угольные следы на ступнях, но Кунайю заботило не это. Почему госпожа перестала разговаривать? Почему у госпожи глаза затуманились, и взгляд больше не цеплялся за… да ни за что, в общем, он не цеплялся — почему? Когда сутулилась, госпожа всегда ноготком между лопаток игриво царапала, а теперь будто и не замечала вовсе — почему?!

И почему из комнаты госпожи нет-нет, а доносился приглушённый стон? Может, с ней сталось что… но — всё ещё стонет. Значит — живая.

С ней точно что-то не так. Это всё тот мужчина всё испортил, так ведь? До него всё шло своим чередом и шло хорошо. Наверно, ещё и потешается где-то над госпожой… какой же он гадкий, этот мужчина. Как только посмел? Как?..

А и правда — как? Уж сколько до него пытались сбежать, колдовали тут, сопротивлялись в последний момент, да всё то — бестолку. А он вот смог.

Сможет ли он также и назад всё вернуть?

Снова стон из комнаты госпожи. Не такой, как прежде. Нет, там точно что-то не так.

Кунайя, вопреки старому запрету никогда и ни за что не входить к госпоже, если дверь закрыта, бросилась туда. Раньше двери запирались на замок, но после той ночи госпожа стала забывать об этом.

Потянулась, схватилась за ручку и… что? Запрет остановит прямо тут, в полушаге? Надо же узнать, что там. Поджав губы, Кунайя отпустила ручку. Нагнулась, заглянула в скважину, но ничего не увидела.

Вообще ничего.

— Госпожа? — поскреблась в дверь, как кошка, которая у них жила, а потом сбежала, выпрыгнув в зеркало.

Ответа не последовало.

Не то, чтобы Кунайя боялась темноты, но искать госпожу на ощупь точно не разумно. Метнулась за лампой, зажгла ту. Стояла перед дверью, набиралась храбрости.

Я смогу. Зайти и…

И — что?

Ни единой мысли.

Тряхнув головой, Кунайя таки открыла ту дверь, направила луч света в комнату. Послышалось, будто тени шуршали, убегая в места, где лампа их не нашла бы.

Нашла госпожу на том же месте, где оставила в прошлый раз. Лицо застыло в невыразительной маске. Пряди спутанных волос рассыпались по плечам, по изредка вздымающейся груди. Руки сложены перед ней, ладошка к ладошке. Кунайя едва сдержала крик, зажав сама себе рот ладонью. По пальцам госпожи стекали капли крови из ранок в местах, где иглы прошили кожу, сложились в узор.

Таким швом Кунайя прихватывала края одежды.

Но госпожа — не вещь!

— Я… я сейчас, подождите! Вы только не двигайтесь! — и убежала за водой и чистым полотенцем. Вернулась, как могла, скоро, взобралась перед госпожой на кровать, рядом лампу поставила, чашу с водой и свёрток со всяким медицинским. Знать не знала, откуда оно в доме появилось. — Как же… — заглянула в лицо госпожи. Там только тени и безразличие. — Я уберу их, хорошо? Вы не против?

Молчание.

Пускай уж так.

Кунайя достала из свёртка пинцет — ведь так эта металлическая штука называлась, да? такая похожая на щипчики для бровей, только на концах не плоская, и в руках неудобно держать — потянула за одну иголку. Вовремя заметила ниточку между иголок. Та тянулась от одной к другой, к третьей, соединяла левую и правую ручки, не давала их никак разделить.

— Ой… — с тяжёлым вздохом вырвалось у Кунайи.

В наборе нашлись ножнички. Потихонечку, разрезала ту связь, освободила кисти. Страшно, аж руки тряслись. А вдруг ей больно? А вдруг кровь ещё пойдёт? Что делать, если дёрнется, и кожа порвётся?!

Медленно выдохнула. Всё получилось. Вот правая рука госпожи, уставшая, обвисла вдоль тела. Приподняла ту, только чтобы полотенце под неё положить, а другую, левую, взяла в свои руки. Придерживала за запястье, тонкое такое, как птичья косточка, и потянула за одну иголку, вытащила её, не так-то это и сложно оказалось, полотенце намочила прохладной водой и осторожно кровь стёрла.

Так, неспешно вытаскивала иглы. Откуда только они взялись? Госпожа никогда таким не занималась. Это всё тени те проклятые, что поселились в комнате, и мужчина тот, что всё сломал.

Иглу — в рядом оказавшийся пустой бокал.

Кровь — собрать полотенцем.

Повторить.

Сменить руку.

От узора остались только маленькие точечки на коже. К ним поочередно приложила ватку со спиртом, а после всё в том же свёртке нашла бинт. Не представляя, что делать, Кунайя разматывала его, водя вокруг кистей старшей. Постепенно, круг за кругом, некогда красивые руки госпожи обернулись в тонкую рыхлую ткань, слоями скрывшую кожу и ранки под собой.

И за всё это время — ни стона, ни единой эмоции, взгляда или даже жеста. Госпожа словно спала с открытыми глазами.

Кунайя сидела рядом с ней. Держала за руки, не замечая, как пальцами водила по подушечкам госпожи, повторяли изгиб ногтя и снова на подушечку, стеснительно выглядывавшую из-под бинта.

Помнила эти руки совсем недавно. Они выдёргивали лепестки из бутонов роз, крутили на пальце обручи из змеиных браслетов и игриво погружались в крем пирожных. Эти руки находили в куче книг самые древние и неприглядные, но такие интересные Кунайе, и они же очень редко, но касались струн, создавая чарующие мелодии весны.

Руки, способные заставить людей боготворить госпожу, теперь бессильно висели вдоль тела, израненные чем-то или кем-то, о чём госпожа не могла забыть.

Кунайя этого не понимала.

Разве у госпожи не достаточно сил прогнать тени? Разве она не хотела вернуться к прежней жизни, снова приводить тех мужчин и сочинять песни после их исчезновения? Разве что…

У неё и правда не было сил.

Кунайя опустила взгляд на руки. Вот они — хрупкие, с тонкой кожей, так, что сосуды можно сосчитать, и запястья такие крохотные, по размеру уже как у Кунайи, а она ведь ещё не выросла! А ещё — цвет кожи изменился, теперь у госпожи он серый, в то время как всегда бледная Кунайя рядом казалась полной румянца.

Лампу она оставила в комнате, забрала с собой бокал тот, свёрток, воду и бегом на кухню понеслась.

Бокал — в мусорку.

На огонь — всё-всё, что разгонит кровь. Как там тот мужчина делал? Нужны вино, апельсины и что-то ещё такое пахучее, вкусное на аромат, но Кунайя не знала, что он добавлял. Поэтому в сотейник вылилось вино. Сколько его греть — тоже непонятно, но лучше брёвнышко убрать, чтобы огонь не так сильно поднимался.

А апельсина сколько класть? Ой… вот ой и всё тут. Наверно, лучше весь.

Помешать. Чем мешать? Вот ложечка. А зачем? Ну, наверно, чтобы сок разошёлся апельсиновый по вину, но это же глупо, почему тогда его не раздавить?

Просто ой какой-то.

Палец в сотейник окунула. Вроде, тёплое. Облизала, поморщилась. Такое что-то, кисло-сладко-непонятное.

Перелила в стакан сколько влезло. Что-то оно какое-то… не блестело. Вот, не блестело, не сверкало. Не такое. Да Кунайе и не надо, чтобы оно было такое, как то, что готовил тот мужчина. Ей надо похожее, а положит она туда совсем другое.

Перенесла тот стакан на стол, на табурет с ногами забралась, в стол упёрлась руками и смотрела на дно сверху-вниз. Вздохнула. Глаза закрыла. Госпожа её такому ещё не учила, но Кунайя умная, Кунайя вычитала в книжках, как это правильно делать. Надо представить семь сфер в теле, как бусинки, полных энергии. Вдохнуть медленно, воображая, как сферы дышат тоже, как наполняются силой, а затем выдохнуть, выпустить из лёгких воздух и выпустить силу из сфер. Направить её в руки, а между рук придумать ещё сферу. Вот в неё пусть стекается всё. И, наверно, это правильно, что сферы той глазом не видно, но чувствуется, как в руках тепло стало. А затем — очень-очень попросить ту сферу раствориться в вине. Да, попросить.

— Пожалуйста, пусть эта сила останется в вине, а вино в госпоже.

Глупости, словно ей пять лет и верит в такие сказки. Но Кунайя искренне верила.

Руки устали держать невидимую сферу. Опустив их вдоль стакана, Кунайя спустилась на пол, потёрла ладошки. Такие они теперь горячие!

Забрала стакан и поплелась к госпоже. Зря только до краёв налила, теперь бы не расплескать. Вернулась в комнату, чуть не опоздала — там тень ожившая выбралась из угла и уже вот-вот почти дотянулась до лампы. Ухмыльнулась Кунайе лицом госпожи и вновь исчезла.

Растерявшись, Кунайя стояла в дверях и не знала, что делать. Кричать? Тени! Тени живые! Или за лампами бежать? Или что вообще происходило?

Взгляд на госпожу перевела, а та как оставлена была, так и сидела: под спиной — подушка, руки в бинтах, и волосы прикрывали голую грудь.

Покачав на то головой, Кунайя донесла к госпоже стакан. Поставила рядом, на тумбочку, забралась на кровать. Осторожно, только бы ненароком не разгневать госпожу, заглянула той в лицо… в маску безразличного подобия жизни.

— Я вам… пить принесла, — шёпотом сказала.

В тишине моргнула раз, другой, вздохнула, да и потянулась к острому подбородку старшей. Только коснулась пальцем, а та как ожила на миг и снова опала, только голову послушно вела, как по указке. Кунайя к себе ту повернула. Ласково отвела в сторону потемневшие пряди волос. Такое лицо у госпожи красивое. Даже бледное, серое, с запавшими глазами, всё равно — красивое. И губы у неё чудесные, тонкие, хищные, как у хитрой лисы. И ресницы густые, чёрные, а под ними покрасневшие белки. Так долго плакала госпожа, что слёз не осталось.

— Вот, — другой рукой Кунайя стакан поднесла, — выпейте. Вам станет легче.

Госпожа медленно опустила веки, подняла, невидящим взглядом смотря перед собой.

Тогда Кунайя, сглотнув невесть откуда взявшийся в горле комок, стакан совсем уж близко к губам госпожи поднесла, но та не открывала рта. И что делать?

Когда мужчины не хотели пить, что давала им госпожа, та их заставляла. Так… может…?

Набрав в рот вина, только бы не проглотить, Кунайя в обе руки взяла лицо госпожи. Приблизилась, неуверенная, как то делать вообще? Совсем-совсем близко к чужим губам, пальцем себе помогала, раздвинула их. Следуя её прикосновениям, госпожа приоткрыла рот, и вот к нему-то Кунайя припала, прижалась лицом в её, губами нашла её губы, чуть набок голову склонила, так удобней, рот открыла и как могла выплеснула содержимое госпоже. По подбородку тотчас потекло тёплое.

Отстранилась, прикрывая своё лицо руками. Ужас, это кошмарный кошмар! Госпожа её на неделю запрёт на чердаке за такое! И поделом — нечего прикасаться без разрешения!

Но старшая перед ней только моргнула. Кунайя почувствовала, как в глазах защипало. Уже потянулась за стаканом на свой страх и риск повторить попытку, но заметила, что губы у госпожи задвигались. Что-то у неё осталось там, во рту, и старшая проглотила это. Прикрыла глаза на долгие три удара сердца, а, когда открыла, взглядом нашла стакан.

Кунайя не поверила сначала. Ну, показалось. Лампа вон как тускло светила. Вот, и Кунайя надеждой обманулась. Однако, стакан когда подняла, взгляд госпожи за ним проследовал. Тогда поднесла его к старшей, к самим приоткрытым губам, другой рукой всё так же осторожно приподняв ей голову, влила сколько получилось вина, на вид — глотка два или три.

Чуть не взвизгнула, когда рука госпожи легла поверх той, сжала стакан. Старшая, очнувшись, с жадностью выпила всё до капли.

Опустила их руки, не отпуская Кунайю, часто дышала. Взглядом упёрлась в пространство между ними. Сглотнула ещё раз.

— Непослушное дитя, — произнесла, поднимая на Кунайю взгляд. — Я же говорила: не заходи сюда, когда двери закрыты. Говорила?

Сейчас бы ещё и по щеке хлестнула, да сил у госпожи не хватало. К тому же, у Кунайи и так уже слёзы всё лицо обожгли.

— Простите, — потупила взгляд, не зная, куда себя деть.

Вот глупая… она же как лучше хотела… не желала зла!..

— Ну, ну, — рука госпожи легла ей на макушку. — Ты молодец.

— Да?

Госпожа кивнула. Слабо так, как после долгой болезни.

— У тебя… не найдётся ещё? — подтолкнула пустой стакан к Кунайе.

— Найдётся, — прикинула, сколько у неё осталось сил, чтобы не навредить себе.

Ну, так в книгах писали, что нельзя всё-всё отдавать, всегда должно что-то оставаться. А ей, кажется, ещё вот столько же можно в стакан сферкой положить, а потом уже нет, плохо будет. Рассудила так, сделала ещё стакан госпоже, вернулась в комнату. Там, казалось, не так сумеречно стало. А, нет, то просто старшая свечи зажгла, вот они мрак и разогнали.

Отдала госпоже вино. Послушно стояла у кровати, руки за спину сложила.

Лёгкий румянец пробивался на серой коже старшей.

— Мне следует отблагодарить тебя?..

Кунайя покачала головой.

— Скажите, что с вами? Что он сделал?

Госпожа спиной о подушки опёрлась, в руках пустой стакан крутила.

— Напомнил мне о прошлом.

— Это можно исправить?

— Нет, милая, — слабо улыбнулась госпожа, — прошлое никогда нельзя исправить.

— Понимаю, — кивнула Кунайя. — А настоящее?

— Настоящее… — и вздохнула так, тяжело, переведя взгляд с Кунайи на руку. Поднесла ту к лицу, будто только сейчас увидела и бинты, и ранки под ними. — Не знаю, милая. Не знаю. Я уже давно ничего не знаю…

— Тогда, — подумав, решительно заявила Кунайя, — я пойду во внешний мир и найду то, что вам поможет.

— Вряд ли…

— Тогда я найду то, что восстановит ваше душевное равновесие! Я помогу вам, госпожа. Обещаю!

Старшая смотрела на ученицу, долго, изучающе. Перевела взгляд на зеркало.

— Мир жесток, дитя. Ты и правда хочешь туда отправиться?

— Да, — без тени сомнения отозвалась Кунайя. Если есть хоть один шанс помочь госпоже стать прежней, снова смеяться и обниматься, то она сделает всё, что в её силах, и больше. — Вы… позволите?

Ещё один тяжёлый вздох.

— Ты не узница, милая. Иди, раз такова твоя воля.

На зеркале показалась хорошо знакомая тропа в лесу. Весна, похоже, незаметно миновала, уступив место лету, и крепкие листья папоротника, колыхаясь на ветру, пытались пролезть через зеркало в комнату.

Лето грело ярким солнцем и щебетало птицами.

Кунайя сделала шаг ему навстречу, шаг в новый для себя мир.