Душа моя

Внутри нее мясо, а снаружи – кожа с запутанной овечьей шерстью. Слиплись безобразно белые витки. Алеф запустил в бок овцы чугунные руки, измазав их кровью по локоть. Голову трудно держать прямо, она клонится к земле, словно налитая свинцом. Каждое движение внутри овцы требует титанических усилий, как будто он движется в толще дегтя.

Одна его душа

(настоящее имя)

была где-то глубоко, меж этих плотных, хлюпающих складок; Алеф воспринимал это чутьем, по треску костей в темноте. В лицо, в глаза, в рот, лезли волосы, затрудняя продвижение внутрь. На каком-то неправильном лугу, нарисованном карандашом лугу, где помимо отрывистой травы и лужи крови, ничего больше не изображено, всем телом искривился искатель собственной телесности. Без капли сомнения, без малейшего сопротивления, Алеф выводит эти штрихи, только вмето грифеля – у него кровь.

Не слушались, дрожали руки, как у помешанного.

В его желудке вновь пробуждалась ненасытность, и внутри скреблось точно так же, как он сам скребся в скользком трупе, но с усиленной, животной жестокостью. Словно дырявя, сжимая его изнутри, жадные руки заставляли творить необдуманные вещи. Там ворочались тупые ножницы, пытающиеся выкроить из его собственных внутренностей хоть какой-то лоскут плоти.

Тяжелое дыхание разгоняло кровь по застоявшимся сосудам, но каждый вздох лишь глубже вбивал внутрь какую-то стеклянную крошку. Он словно вновь учился засыпать раньше, чем согреются ноги – как в те времена, еще до зелья. До того, как оно запечатало его жизнь и избавило от бремени обслуживать свое тело, сделав его настолько призрачным, что оно перестало отбрасывать тень.

Язык словно пережала сухая, песчаная ладонь, царапая глотку изнутри – это жажда скребется. Все подавленные потребности пробудились и застали его врасплох, как если бы он вдруг встретил человека, которого считал покойником. Мышцы спины словно стянуло белыми нитками. Опустив взгляд, Алеф увидел собственные ладони: кровь уже успела забиться в каждую кожную бороздку. Теперь и сон властен над ним, как когда-то он сам был. Как найти свое имя во сне, если он чужой?

Равновесие – это чаша из костей. Одна капля приземляется, и ты видишь в ней зеркало. Другая капля попадает в чашу, и вода из нее проливается.

В глазах помутнело от ярких лучей, которыми солнце раскрашивало горизонт. Вместо крика из открытого рта Алефа пробился лишь сдавленный хрип. Свет уходит туда, где льются водопады и лоснятся перья.

***

— О, Доктор, у вас такие очаровательные кудри, — вкрадчиво проговорил лодочник, опиравшийся на весло. — Ради такого попутчика я готов грести хоть до рассвета!

Верно, он признал в Мерлине доктора благодаря чумной маске.

— Вези меня к водопаду, — оборвал Мерлин, натягивая кончик шляпы.

Замаскированный мужчина шагнул в лодку, та неловко болтнулась под его весом. В раскрытую ладонь лодочника упала пара монет иностранной валюты, звякнувших друг о друга. Мерлин не знал, откуда у него оказался при себе заир, та самая монета номиналом двадцать сентаво, но, не столкнувшись с негодованием, посчитал это достаточной оплатой, чтобы сесть в лодку.

Только через какое-то время, намеренно замедленное ленивым лодочником, судно оттолкнулось от берега и тронулось. Его нос, не дотягивающийся до звезд, плавно разрезал поверхность. Река или озеро –непонятно – испускала волны под этим натиском так бережливо и покорно, будто оберегает его драгоценные красные завитки от брызг. Мерлин наблюдал за расходящимися ореолами волн, но не был достаточно искусным, чтобы разгадать их послание.

Впрочем, вера в то, что судьба найдет иной способ рассказать ему правду, все еще жила; нет, не в сердце. Он его вырезал.

Где ты, душа моя?

Кожаный саквояж с железной заклепкой покоился на коленях Врача. На его потертой крышке было выгравировано клеймо частной медицинской ассоциации: детализированные очертания вороньей головы с пустыми глазницами. Похожего рода маску он носил на лице; блеск ее продолговатого клюва отражался в улыбающихся глазах лодочника. Улыбка, причину которой Мерлин никогда не поймет.

— А зачем вам к водопаду, любезный?

У Мерлина зашевелились внутренности, что предвещало плохой финал. Впервые он заглянул в лицо лодочника, и, тихо подавив в себе их, неохотно произнес:

— Вода там падает вверх, к Небу и Звездам. Тот, кто напьется ее, сможет спуститься с Небес на Землю.

После ответа не последовало: причина Мерлина оказалась обыкновеннее рыбьих потрохов. Они немного проплыли в тишине. Еще громче о стенки лодки начала толкаться вода – холодная и мертвая.

— Возможно, вам доводилось слышать, как меня называют? — вдруг его голос свалился на дно лодки.

Весло разрезало гладь с прежней беспечностью, но что-то в движениях лодочника заставило его сомневаться.

— Оставим это, — Мерлин стиснул зубы.

— Меня называют Архитектор! — волны плеснулись одновременно с его восклицанием. Лодочинк перестал грести и застыл как эхо в горах. — А там, — пальцем он указал на мешок рядом с Мерлином, — мое угощение. Возьмите его, господин Доктор.

Мешок в руках Мерлина зашевелился. Рукой он с опаской обнажил его содержимое: гнилой, черствый картофель, который уставился на него множеством черных глазок. Промерзлые плоды совершенно точно нельзя было есть.

— Берите, — гавкнул лодочник. — Снимите маску и берите.

На картошке сначала дрогнули, а затем моргнули черные точки. Определенно, они моргнули, глядя прямо на Врача!

— Безумец... — все, что смог высказать Мерлин, будто картофель уже встрял у него в горле.

Кто же из них на самом деле безумец? Может, безумец все же тот, чей воспаленный мозг выстроил этот кошмар?

— Снимите маску, Доктор!

Мерлин не заметил, как костлявая рука лодочника вцепилась в клюв его маски. Рука отродья, рука безумца, тем не менее, она существовала, более того, укоренялась.

— Маску, ДОКТОР! — кричал лодочник прямо напротив его глаз, стремясь силой сорвать маску.

Каждая ипостась, зовущая себя «Алеф», имела одно и то же происхождение: гениальное и гордое. Значит ли это, что они видят один сон на троих? И Алеф с кровавыми руками по локоть, и Идеалист, распустивший свои бинты? И сам Мерлин стоял в этой лодке и наблюдал за гнилым картофелем и историей собственного безумия?

***

Губы его были как две тонкие льдины. Идеалист не узнавал их в зеркале. Сначала он прикусил нижнюю губу, как бы ощупывая, и это сразу же сказалось на отражении: наружу выступили его передние зубы, белые пластинки.

Да, они слишком розовые и живые, – заключил Идеалист. А еще шрам, старый шрам, на этом месте отсутствовал.

Ему нравилось рассматривать себя, но не потому, что созерцал свою "красоту", а потому, что любил изучать новое.

— Знаете, у меня есть один... — говорил Идеалист человеку, расчесывающему его волосы, — знакомый. Глядя в это зеркало, он бы наверняка сказал, что зеркала так же отвратительны, как совокупления, ибо оба множат количество людей.

В ответ человек, не мужчина и не женщина, только усмехнулся и сделал еще один замах гребнем от макушки до кончиков волос.

Деревянный гребень с цветочным узором продолжал плавно проникать в разрозненные пряди, в которых затерялись дождевые капли. В общем-то концы его волос всегда секлись и тяжело покоились на плечах, не желая собираться в прическу. В этот раз, Идеалист не знал почему, он доверил заботу об этих красных кудрях кому-то с ладонями похожими на степи, изрисованные дорогами.

(как трассы в Патагонии)

— Неправда ли, это иронично? – Он помнит все, помнит эти слова, но знания в его голове так скрутились и запутались, что он не сможет сходу ответить – принадлежит ли мысль ему или какому-нибудь писателю. Или, может, писателю из головы?

— А вы? Что думаете вы? — спросил голос, когда гребень раправил очередной узелок.

— Я? Про зеркала или про совокупления? — в этот раз его губы сложились в широкую улыбку.

Тогда Идеалист погрузился в очередной монолог. Монолог, потому что загадочный голос совсем не отвечал и не находил нужным отвечать. Причесывание прекратилось, а рот Идеалиста все не переставал вещать. Тогда человек с сухими руками расправил белую повязку, плотностью и жесткостью напоминающую скатерть, Идеалист сразу же почувствовал исходящий от нее запах крахмала.

Повязка не вызывала у него страха, поэтому была принята им без сопротивления. К тому же, бинты, с которыми Идеалист никогда не расставался до этого момента, были очень схожи с ней. Доступ к свету был утрачен – ткань перекрыла плотно его словно занавес. Каждый взмах ресниц отдавался едва слышным шорохом о ворс.

Свет. В каждом доме он разный, а темнота везде одинаковая. Во мраке все чувства и ощущения обостряются: вы начинаете слышать урчание в своем животе, следите за своим дыханием, полагаетесь на осязание. По телу Идеалиста пробежали мурашки. Слушать себя было одновременно трепетно и тягостно.

Там было много беспорядочного, безумного и привлекательного, было немало того, от чего кровь приливала к щекам. Пол и остальные предметы полностью перестали достигать его. Стоит, лежит или сидит он сейчас? От дикой дезориентации и забвения грудь вздымалась все чаще, а перед глазами расплывались иллюзорные пятна. Ах, как бы он хотел все это не чувствовать, вернее хотел бы в другое время, в другом месте. Этот жар кажется беспричинным, и, если говорить совсем откровенно, неожиданая эрекция совсем неуместна. Была ли теснота в его штанах вызвана засасывающим ощущением невесомости или темнотой, застелившей взор, он не помнил и не знал, зато было очевидно, что воздействие этого дурмана необходимо было прекратить.

Пальцами Идеалист нащупал повязку на своих глазах и попытался стянуть ее, и вдруг что-то извне впервые коснулось его останавливающим жестом. Та же ладонь, что обвязала ему лицо, опустила его дрожащие руки, заставляя почувствовать себя причастным к реальности. А затем еще, еще и еще... Вспыхивающие касания по всему телу словно были призваны вывести его из этого лабиринта. Каждая точка соприкосновения превращалась в путь, по которому Идеалист пробирался к окончательному ответу.

Путь же вывел его к чистым водопадам, к месам с обрывистыми склонами. Он видел, как небесная капля разбивается о кончик его пальца, как нить пронизывает бусины, как время застывало в смоле и шло задом наперед. Длинный бинт перетянул ему шею так, что воздух пробивался в легкие только короткими вздохами. Пунцовые от поцелуев губы Идеалиста раскрылись как шов на капроновых колготках. Что ж, если это была истина о нем, если эти стоны рассказывали столько правды, то Идеалист не отступится и увековечит их на бумаге.

— Правильно... ха-а! Упивайся этим словом... — прошипел Идеалист, и кровь запульсировала у него в висках.

Перед его взором как наяву гуляли стройные латинки и поджарые латиносы, их тела блестели, в волосах гулял южный ветер.

Когда солнце осветило его спину и безупречно застыло над поясничной впадиной, когда лучи пробрались за плотную повязку, Идеалиста захлестнул первый оргазм. Ослепительное наслаждение. А затем второй и третий... Может, это и есть трансцендентность?

— Что ж, теперь-то тебе по вкусу близость..? — выдохнул голос.

Истлела белая повязка. Алеф открыл глаза. Вокруг – сырость тюремной камеры и слабый свет от монитора компьютера. Заключенный поднял голову с подушки и приложил тыльную сторону ладони ко лбу. Ощущение безграничной свободы сменилось тяжестью затекших конечностей.

— Игры подсознания, — подытожил Мерлин. — Я вычту галоперидол из твоей диеты, Алеф.

Хотя образ того гнилого картофеля навсегда останется выжженым на обратной стороне его век.