Дурак
Namaste.Day 23. Kinknovember. Кинк на унижение. Люмкары.
Когда стоишь нагим на коленях, а перед твоим лицом в чужих штанах очерчивается огроменная волына, невольно вызывающая обильное слюноотделение, и зудящее невыносимо сильное, почти убийственное желание на кончиках собственных пальцев дотронуться до чужого естества, сжать ткань брюк, расстегнуть молнию, коснуться губами, взять за щёку и довести этого щеночка до жалкого скулежа, — поздно спрашивать себя, как всё пришло именно к этому...
Как всё пришло к тому, что Люмьер Уолдин с самодовольной гаденькой ухмылкой смотрит на человека, который и так был порядком выше и крупнее его, теперь с самых низов? Смотрит гордо, дерзко, так, словно это положение его абсолютно не трогает. Так, будто все карты всё ещё у него на руках. И даже не подозревает, что число козырей у них всегда было общим. Или все они у Гедеона, или у них всегда две козырные масти —пика и черва.
Люмьер всегда начинает с чего попроще: семёрка, десятка, а потом в дело идут строчки Рембо, Верлена, Бодлера. Задеть, унизить, покрасоваться перед Гедеоном.
Его любимое оружие — его червовый валет, заставляющий Вотермила использовать свою пиковую даму.
Их собственные правила, их вечное непонимание, непринятие, несогласие.
Оскар не глупый, просто они оба отдают предпочтение разными полушариями мозга и оба играют разными мастями одной колоды, никогда не смешивая, никогда не смешиваясь и абсолютно точно никогда не принимая ничего от другого.
Один бросил — другой отбил, и так постоянно. Отбой за отбоем, они будут играть в дурака вечность, пытаясь повесить погоны из шестёрок друг на друга.
Спроси кто Гедеона, он бы сказал, что на самом деле они вдвоём остаются в дураках, в то время как они заимели привычку обзывать так друг друга. Не только так, абсолютно по-разному.
От культурного до бескультурного. От поэзии до бульварной прозы. От простого "по роже захотелось" до...
До того, что происходит сейчас.
Дурак ли тот, кто стоит на коленях, иль тот, кто глядит с омерзеньем?
Люмьер уж точно не дурак. Ублюдок, может быть... Но вовсе не проигравший.
В чужих глазах отвращение, раздражение, недовольство, читаемое в глубине этих синих радужек. Только с Гедеоном он вел себя как послушный щеночек, наглый, правда, настойчивый, казалось бы, добрый малый, но всё равно сам себе на уме. С Люмьером это такая же дикая псина, как и он сам. Они стоят друг друга... Но всё равно не видят ценности. Или не хотят замечать.
А, может, давно заметили, но отрицают? Только что отрицать, когда у Оскара стояк, а Люмьер уже на коленях?
— Жалко выглядишь, — начинает Оскар. Его тембр голоса низкий, опьяняющий как коньяк. Люмьеру внезапно начинает казаться, что это комплимент.
— Беру с тебя пример, — усмешка, он облизывает пересохшие губы, и тянется руками к чужим бёдрам сжимая и дёргая на себя. Оскар не поддаётся, замирает, словно изваяние, прибитый гвоздями к полу, заставляет недовольно цокнуть языком, и Уолдину самому приходится придвинуться ближе, переступая с коленки на коленку с предвкушением.
Пальцы тянутся к ширинке, но Вотермил шлёпает по руке.
— Зубами, Уолдин.
В груди что-то тяжелеет от этого тона. Люмьер кладёт руки обратно на бёдра, вытягивая шею, чтобы зубами потянуть за бегунок, медленно расстёгивая змейку с противным скребущим по перепонкам визгом. Пуговица поддаётся сложнее, но вот он уже обхватывает резинку боксёров и тянет вниз, не в силах больше ждать.
Одного раза хватило увидеть этот член, чтобы его захотеть. Чистое любопытство, спортивный интерес. Уолдин думал об этом не раз, и мыслей в его голове было до одури много. Трахались ли они с Гедеоном? Насколько глубоко он может войти? Сможет ли он заставить его задохнуться от ощущений? Это стало своего рода навязчивой идеей. И наконец-то ему предоставилась возможность оценить всё на собственном опыте.
Он просто пиздец какой огромный, толстый и обрезанный. Из уретры сочится смазка, вены дополняют картину, и Люмьер сглатывает слюну, облизывая пересохшие губы. Боже, блять, почему он не добрался до этого раньше?
Тело обдаёт холодком из приоткрытого окна, ночной воздух пробивает до дрожи, тусклое освещение падает на плечи Вотермила, обрамляя его статную фигуру, а Уолдин снизу смотрит на его подкаченную грудь в расстёгнутой на несколько пуговиц белой рубашке и думает о том, по какой иронии судьбы Оскар стоит полностью одетый перед ним, пока он сам абсолютно голый. Вернее, не думает, вспоминает, отчего же решил пойти на это, почему согласился, с какого хуя послушно снял всё с себя перед Вотермилом, устроив ему импровизированный стриптиз?
Издевательства перестали работать, провокации утратили ценность, ничего больше не стояло в сравнение с грубым «Раздевайся». Не то, чтобы Люмьер скрывал своё желание оказаться в таком положении, но он искренне и до самого конца верил в то, что такого упёртого тугодума, как эта собака, мир ещё не видывал.
Этот «тугодум» думая совершенно не долго, обхватывает ствол рукой, и Люмьер тянется навстречу, пытаясь задеть губами головку и слизать естественную смазку языком. Капля вот-вот упадёт вниз, но прежде, чем он успевает её подхватить —Вотермил проводит членом по его нижней губе, затем по скуле, бессовестно размазывая предэякулят по лицу. Не сказать, что он похож на художника, что ведёт кистью по холсту, это явно не то великое искусство. В их случае только насмешливое унижение и испепеляющая жажда.
Жажда в этих горящих омутах, тело плавится даже без прикосновений. Уолдин сталкивается глазами с чужими и видит там беспросветную тьму, глубинный океан вожделения. Пикового короля, перед которым он так слаб. Как же Оскар хочет его, нагнуть, поставить раком, выебать… Унизить ещё больше. Это всё читается прямо по глазам. Ему определённо нравится видеть Уолдина таким. Когда уже нет дела до Рембо, когда вся поэзия и строчки превращаются в похабные разговоры, которые лишь заводят ещё больше. Когда нет времени вспоминать о том, что их на самом деле связывает только Гедеон. Сегодня нет. Сейчас нет… Сейчас всё, что связывает их, — эта игра в карты, которую они придумали сами.
— Как же сильно ты его хочешь.
Оскар играется с ним, шлёпает по губам, но не даёт взять в рот. Уолдин успевает лишь раз коснуться языком головки и выдохнуть с разочарованием, пока пальцы сильнее впиваются в чужие бёдра. Он в шаге от того, чтобы потребовать большего, и в полушаге от того, чтобы заскулить, упрашивая об этом.
Теперь на губах Вотермила слабая, еле заметная усмешка, а в глазах искрящееся наслаждение. Не каждый день увидишь Уолдина таким… Оскар даже не подозревал, что тот может позволить себе быть с кем-то щеночком. Не зря Макс так его называл. Теперь он убедился, что это прозвище подходит Люмьеру даже больше, чем ему самому по отношению к Гедеону.
Он поднимает член практически прижимая к животу, а затем отпускает, позволяя органу ударить Уолдина по носу. Тот жмурит глаза, отодвигается, но на удивление Оскар не замечает в нём недовольства — чистая одержимость на дне расширенных зрачков.
Поразительно.
Сколько ещё можно так издеваться, не давая Уолдину получить желаемое? Вотермил готов был проверить. Но и его выдержка не была железной, а член болезненно пульсировал, напоминая, что они тут вообще-то не просто так собрались.
— Ну бери, ты же так хотел его.
Уолдин наконец-то обхватывает член губами и выдыхает, наслаждаясь солоноватым вкусом Оскара на языке. Проводит языком по уздечке, всасывает головку, думает, что теперь настал его черёд дразнить и издеваться, но Оскар запускает руку ему в волосы, сжимает до боли и насаживает практически до самого основания. Резко, без предупреждения, Уолдин почти давится им, пытаясь отстраниться, борется с рвотным рефлексом, но Оскар лишь прижимает ближе, делает толчок на встречу, заставляя головку задеть заднюю стенку горла, и тут же оттягивает от себя, выходя полностью.
— Блять, Вотермил, — пытаясь откашляться, хрипло возмущается Люмьер, — ещё раз так сделаешь, и я отгрызу его.
Пустая угроза. Лихорадочный блеск в глазах выдаёт Уолдина с потрохами. Он открывает рот пошире, и в этот раз поддаётся навстречу сам. Узость глотки кажется невероятной в купе с этими слезящимися глазами. Люмьер на удивление старается, уже и не скажешь, что показушничает.
Касается носом лобка, вдыхает этот запах: терпкий, мускусный, древесный. Его ведёт. Ведёт от такого Оскара, от его запаха, от его вкуса, от того, как он заполняет его до дискомфорта. И одёрнуть себя никак не получается.
Не тогда, когда в чужом привычно мягком взгляде такая твёрдость, что заставляет поддаваться навстречу и млеть от покалывающих мурашек. Чёртов Оскар Вотермил не должен быть таким… Но, кажется, только с Люмьером он может открыть себя совершенно по-другому.
Люмьер сосёт. Давится, когда берёт слишком глубоко, но продолжает. Слюна стекает по подбородку, капает на пол, а он то и дело делает поступательные движения и постанывает, заставляя горло отдавать вибрацией по стволу. Пальцы сжимают подвздошную кость, ногти впиваются в кожу, потом обхватывают край штанов и сдергивают их чуть ниже лишь для того, чтобы ощутить разгоряченную кожу под ладонями. Это всё, что ему сейчас позволено… Хотя Оскар и это не очень-то одобряет.
Хочется вылизать его ствол полностью, подавиться яйцами в глотке в попытках вобрать сразу два, обсосать и обсмоктать всего Вотермила. И Уолдин это делает. Послушно, без рук. Член выскальзывает изо рта с хлюпающим пошлым звуком, языком плашмя он ведёт вдоль венок, к основанию, посасывает, прикусывает кожу, играется с уретрой, такой щеночек… Собственный пенис стоит колом, ноет, изнывает по прикосновениям, но стоит ему потянуться к своему возбуждению, как Оскар рычит:
— Убрал.
Люмьеру хочется произнести шутливое «Хорошо, папочка, как скажешь», — но слова растворяются в подсознании, когда Оскар дёргает его за волосы, заставляя задрать голову, и продолжает:
— Таким жалким щенкам, как ты, можно и без рук кончить.
Изо рта вырывается стон, то ли от того, как резкая боль прошлась по затылку, то ли от этого глупого, но такого действенного сейчас оскорбления, то ли от властного тона Оскара... А может быть, от всего сразу. Позже он возьмёт это на вооружение. Но сейчас… блять, боже… Оскар, из твоих уст это звучит просто невероятно.
Член дёргается. Колени дрожат, Люмьер придвигается ещё ближе.
— Тебя серьёзно вставляет, когда тебя оскорбляют? — Оскар выгибает бровь, насмешка чудится в голосе, а Люмьеру уже хочется закатить глаза и взять все свои мысли назад, затолкав поглубже, но Вотермил продолжает: — Уолдин, с каждой секундой нашего знакомства ты удивляешь меня всё больше.
Хватка в волосах ослабевает, и теперь он сжимает челюсть этого щенка, заставляя открыть рот шире, чтобы вновь толкнуться по самые гланды — теперь с удвоенной силой. Люмьер цепляется за него крепче, царапает, мычит, когда Оскар сдавливает трахею пальцами. Горло то и дело сжимается, слёзы наконец-то начинают течь по щекам. Оскар трахает его глотку без жалости и снисхождения, получая дичайшее удовольствие от того, что смог заткнуть этот болтливый рот самым лучшим образом.
Уолдин за пару минут из горделивого лиса превращается в ободранную псину. Ему не нужно выкладывать на их игровое поле последний козырь, потому что Оскар сам достаёт червовый туз из его рук.
Вотермил выходит из него резко, тут же обхватывает член рукой, ускоряясь до предела.
— Язык высуни, сука, — рычит он, а Уолдин, с одержимостью в серых глазах и сумасшествием глядящий на то, как Оскар наяривает, послушно исполняет приказ, почти скуля о том, чтобы Оскар наконец-то кончил ему в рот.
Какой же он жалкий сейчас… Вотермилу хватает одного этого вида, чтобы достигнуть наивысшей точки наслаждения. Изо рта вырывается протяжное рычание, бедра дёргаются рефлекторно, а сперма струйками выплескивается на язык и лицо Уолдина, пачкая его полностью.
Люмьер ловит капли языком, невольно зажмуривается, чтобы вязкая жидкость не попала в глаза, и довольно стонет, кончая следом. Без рук, как и говорил Вотермил, но с ощущением того, что его пометила другая псина.
Ну и дурак…
Его лицо теперь всё в сперме и слюне, заплаканное. Люмьер слизывает семя с губ, как только что смачно объевшийся сметаны кот, и разлепляет глаза, натыкаясь на выставленную перед собой камеру телефона.
Оскар делает снимок на память, заявляя хриплым, бархатистым и таким соблазнительным после оргазма голосом:
— Отправлю Гедеону, пусть посмотрит, какой шлюхой из дешёвого порно ты можешь быть.
— А он знает, что ты можешь быть дикой псиной, а не только послушной собачонкой? — сипло выдаёт Уолдин, сжимая пальцами чужую мошонку.
— Щенкам слова не давали, — рычит он в ответ.
Улыбка расплывается на устах Люмьера, он придвигается ближе, потираясь членом о чужую ногу, а щекой о бедро, как настоящая собака. Если уж унижаться, то до самого конца, верно?
— Гав, — издевательски выдаёт он, и Вотермил кривится, пытаясь отпихнуть от себя это липкое нечто, что и так испачкал штаны своим семенем, а теперь размазывает остатки.
— Может, трахнешь меня теперь?
— Я недостаточно унизил тебя?
— Я хочу, чтобы ты полностью меня раздавил, — с вызовом отвечает Уолдин и добавляет с какой-то насмешкой: — хозяин.
И кто же в итоге повесил погоны из шестёрок на другого? Никто из них так и не понял, но они продолжили играть.