«Дуэт сердец»

Звонкое и частое дыхание заглушает звук глухих ударов стоп о землю. Собственный пульс чувствуется в висках неприятным давлением, от которого сводит зубы и щекочет мозг.

Уилл не оглядывается, не знает, что служит причиной этому : то ли страх замедлиться, то ли страх увидеть зубастую пасть, которая почти кусает пятки своими слюнявыми зубами.

И от этой мысли невольно передернуло.

Человека и животного различало лишь несколько факторов, которые включали в себя развитое мышление и отсутствие инстинктов. Но все перевернулось - прямо как ужин в желудке.

Мышление подводит, а инстинкт самосохранения горит в груди ярким пламенем, что служит топливом для нескончаемой энергии.

Нужно искать укрытие, бежать в место, называемое "домом", он прекрасно знает это. И именно поэтому сворачивает в противоположную сторону.

Не в лес, где находится его место жительства, а к ажурным зданиям, приблеженным к замку и выстроенным по всем стандартам романской архитектуры.

________________

Синие сводчатые крыши выглядывают из-за каменных стен, как могучие горы, крепкие и неприклонные.

Чаща деревьев расступалась, освобождала путь, демонстрируя тёмный пейзаж города, усеянного мраком. Там, где должно быть небо-чернота. Ни звезд, ни облаков. Просто дыра, окрашиваемая частымм вспышками молний.

Это не было тем местом, где Уилл чувствовал себя уютно, вдыхал свежий воздух и кормил голубей на мостовой рядом с Майком, который стоял на посту. Все было иначе.

Ужасающий вид пугал не так сильно, как пустота и неизвестность. Тишина - главный враг нашего разума, но даже здесь она другая. Не такая, как дома.

В своей комнате, в кромешной тьме и книгой на столе, ты слышишь приятный треск свечи на прикроватном столике, или же шелест листвы за окном под мурчание кошки, устроившейся на подоконнике.

А тут-будто уши ватой заложило.

Уилл приближается к главным воротам. Сердце дрожит, уставшие ноги-тоже.

Но отдохнуть он себе позволяет.

«Щит опускают лишь перед ударом в спину. Не опускайся».

Голос Майка звучит в голове так отчётливо, будто он стоит за спиной. Уиллу хочется обернуться, но знает, что не увидит ничего, кроме обугленной кромки деревьев.

Тело и разум разделились, выполняют свои роли по отдельности.

Ноги пересекают торговую площадь, разгоняют пыль, пачкающую брюки и переодически проседают от усталости. Отчаяние накатывает с каждой секундой, позволяет проскользнуть навязчивой мысли остановиться и принять смерть, как должное. Но Байерс блокирует любое проявление слабости.

Ему есть для кого возвращаться. Он знает, его ждут.

Знакомая улица встречает его мягче, чем лес. Воздух здесь слишком тёплый и мягкий, как конфетное суфле.

Шатен замедляется по мере приближения к знакомой двери, и дыхание окончательно перехватывает, словно петля накрутилась вокруг шеи.

Пальцы дрожат, будто он подошёл не к двери, а дикому зверю, пускающему изо рта пену. Кажется, он не боялся так даже тогда, когда стоял перед неизвестным существом.

Хотя, возможно, он просто ошибается.

Рука цепляет деревянный выступ и тянет дверцу, которая поддаётся слишком легко и скрипит слишком громко для этой тишины.

Воздух выходит из лёгких с невероятным облегчением, Уилл чувствует как груз падает с плеч и ноги расслабляются в предвкушении долгожданной передышки, но не тут-то было.

Громкое рычание рассекает пустоту. В тени виднеется маленький силуэт на четвереньках, слегка виляющий хвостом.

Собака?

—Малыш, ты напугал меня.., - на выдохе лепечет Уилл. —Не представляешь, как.

"Собака" поворачивается, демонстрируя свою пасть в профиль.

И тогда Уилл замирает.

Сердце снова падает, тело сковывает страхом. Именно сейчас он замечает костлявое телосложение и неестественное строение тела зверька. А потом... Потом видит ту самую пасть, от которой убегал так долго и отчаянно.

"Собака" оказалась не добрым и преданным животным, а страшной кровожадной тварью в уменьшенном размере, ещё не достигшем всей своей мощи.

Она смотрит на фигуру в дверном проёме.

У неё нет глаз, но Уилл чувствует все напряжение и голод в этих сдержанных движениях. Видит красную слюну, свисающую из открытой пасти, и слышит голодное урчание.

Лапы упираются в землю для рывка вперёд и..

Уилл захлопывает дверь за секунду до того, как в его лицо вгрызаются лепестки пасти, наровящиеся высосать глазные яблоки.

Он срывается с места, бежит в противоположную сторону и ныряет в безлюдный переулок между домами, в котором обычно зажимаются пьяницы. с профурсетками.

Мусор скрипит под ногами, банки сминаются и лопаются под весом тела.

«Откуда они здесь?!!»

Но времени на размышление не остаётся, ведь дверь романского здания резко распахивается и ударяется о стену с громким лязком, от которого трясутся оконные рамы.

Тварь выскакивает на улицу за считанные секунды в хищной оглядке. Ей не приходится тратить много времени на то, чтобы найти след, ведь треск в закоулках слышно чётко. Даже слишком.

Когти впиваются в землю для очередного рывка, гончая смерти несётся за Байерсом на невероятных скоростях, скользя в переулок и ударяясь боком о стену в момент неудачного захода в поворот.

И эта осечка в несколько секунд дарит Уиллу жизнь.

Он добегает до главного входа в церквь, судорожно толкает дверь и молится. Молится так, как не молился никогда в жизни. Даже тогда, когда все было слишком плохо.

Но есть ли здесь Бог?

В этом страшном, злощавом месте, пропитанным страхом и болью?

Есть. Как оказалось, есть.

Дверь щёлкает, поддаётся вперёд под весом шатена, и тот успешно вваливается внутрь, поспешно запираеясь на замок-ржавый, но имеющийся здесь.

Байерс отбегает от дверей, оборачиваясь через левое плечо, и смотрит.

Через считанные секунды в двери влетает тяжёлая туша, от чего те содрогаются неистовой дрожью. Скрежет когтей о деревянную поверхность неприятно режет уши и вынуждает сердце биться сильнее, ведь воображение уже придумывает собственные картины: дверь отворяется, тварь вбегает, конец истории.

Но реальность иная.

Удары прекращаются, а звуки стихают. Тварь уходит-это можно понять по удаляющимся тяжёлым шагам и недовольному урчанию. Улов сорвался.

Уилл набирает воздух в лёгкие дрожащим вдохом, отступает к стене и ударяется о нее спиной, моментально выбивая из себя тот кислород, что попал внутрь.

Он скатывается вниз, собирая и без того испачканной рубашкой всю грязь с каменной поверхности. Холод пробирает сквозь ткань, но Байерс слишком устал, чтобы дрожать.

— Ладно, — шепчет он, утыкаясь лбом в колени. — Ладно. Я жив. Я пока жив. Это уже победа.

Уголки губ натягиваются в лёгкой улыбке, скорее истеричной. Он еле слышно смеётся, потом шмыгает носом и закрывает лицо руками, слегка царапая кожу от злости на самого себя.

Если бы он никуда не пошел, то был бы не здесь, а там-по ту сторону.

А теперь ему остаётся прятаться, как маленькому зверьку, цепляясь за жизнь из последних сил, в надежде на лучшее.

Средняя часть здания эхом разносит по церкви дрожащие всхлипы и редкие поскуливания, проскальзывающие между ними. Уилл плачет тихо, чтобы никто не услышал. Он привык, он умеет. Прошлое научило его этому.

Глаза Сикстинской Мадонны, мягкие, слегка печальные, устремлены прямо на него: смотрят, изучают, хотя они и вовсе не живые.

Младенец, прижатый к её мягкому плечу, выцвел и стерся под натиском лиан. Осталась лишь маленькая детская ручка, мягко перебирающая между пальцами шелковую ткань накидки.

Холст выцвел, пропитался кровью и слизью, однако свет за спиной Богоматери остаётся все таким же ярким, как и надежда Уилла, горящая в сердце все тем же ярким пламенем. Любовь греет, любовь даёт надежду, бьётся в такт с другим сердцем на светлой стороне.

Уилл верит-это не конец.

Уилл знает - дерьмо ни хрена не значит.