Дубликат

Время на телефоне приближается к половине одиннадцатого. Пустовавшая кровать теперь завалена одеждой, на столе громоздятся вперемешку посуда, утюг, тетради и книги. Огромная сумка на отмытом полу почти наполнена.

А Олежа не собрал даже половину своих пожитков.

Хорошо. Ладно. Подумаешь не всё до конца продумал, ошибся, не рассчитал. Поезд только завтра, ещё куча времени собрать сумку, вывалить всё обратно, пересобрать и... Дышим. Ещё нервного срыва на пустом месте не хватает. Должны же быть у перфекционизма какие-то рамки.

Если что-то не получается сейчас и сроки не горят, всегда можно отложить и переключиться на другое дело.

Взгляд падает на рюкзак, пустой оболочкой валяющийся у стола. Пойдёт.

Олежа берёт его за лямку, поднимая с пола, и определяет на стул. Руки роются по кармашкам, проверяя, не завалялся ли где-нибудь ненужный измятый чек или полурасстаявшая карамелька. Пальцы натыкаются на что-то твердое и прямоугольное.

Паспорт.

Надо бы переложить его в сумку, чтобы не снимать потом рюкзак у вагона. Правда смотреть на неё тошно, руки сразу опускаются. И книжка как-то сама открывается.

Со страницы на Олежу смотрит его же лицо – один глаз больше другого, брови на разной высоте, рот кривой. Правда не кривее того, что у Олежи сейчас.

И это обидно. Он к фотографии готовился, собирался: надел черную водолазку, чтобы по всем правилам, по закону, поспал восемь часов, чтобы по глазам не расползлась сетка лопнувших капилляров. Только уже в студии задор резко поубавился. Указательным пальцем он нервно поскрёбывал большой. Чувствовал, как у кутикулы наливалась тёплая капля. Вытер её рукавом водолазки – всё равно черная и не видно. Не смог возразить после очередной неудачной попытки.

Паспорт закрывается со звонким хлопком и помещается в крошечное пространство на столе между электрическим чайником и кружками.

Кружки.

Вообще, когда он заезжал, привёз только одну. На ней было: «Не совершай самоубийство, живи ради котиков».

Но рядом теперь стоит вторая. Синяя, покрытая маленькими жёлтыми звёздочками, а среди них мультяшная собака в супергеройском костюме, сжимающая в зубах диск.

Он помнит, как её купил, спонтанно – такое редко случается, обычно он каждую покупку планирует неделю. Но в тот по-осеннему темный вечер, он завернул в магазин, чтобы купить какой-то бытовой расходник – влажные салфетки или мыло, а периферийное зрение зацепилось за стеллаж с посудой. Собака с кружки смотрела на него. Он смотрел на собаку, на звёздочки, на красный плащ костюма. Вспомнил, что Антон обещал зайти на днях, а кружка у Олежи одна. И купил её.

И помнит, как выйдя из светлого магазина в холодную ночь, провел пальцем по немного кривоватой мордочке собаки и улыбнулся. Впервые за день.

И улыбался всю дорогу в общагу, обнимая кружку озябшими ладонями. И золотые звёздочки ловили свет фонарей.

Тогда они общались всего месяц. Но и его хватило, чтобы запутаться так, что не выпутаться. До сих пор.

Ну и к чёрту. Всё закончилось.

Обжёгшийся одергивает руку, а не держит её на горячей батарее до белых пузырей.

А на столе не только кружка. Полупустая бутылка мицеллярки, пластиковый контейнер аптечки. Слишком много батарей.

И сумка уже не кажется такой отвратительной. И даже хочется вернуться к методичному раскладыванию вещей.

Вот рубашки он покупал только для себя, какие-то даже остались со школы. И действие знакомое – сложить к середине, поправить рукава, согнуть пополам. Стопка на кровати растет, место вокруг освобождается. И даже дышать легче.

Но не успевает он аккуратно водрузить наверх последнюю, как от двери раздается скрежет. Олежа вздрагивает. Вся стопка, которую он так старательно складывал, разваливается. Олежа замирает – может, ошиблись. Надеется. Ключ в замке проворачивается с противным щелчком.

– Олег! Есть разговор!

Весело. Воодушевленно. И судя по двум звонким стукам подошв, уже сняв обувь и направляясь к нему. Олежа не оборачивается, методично собирает развалившиеся рубашки обратно. Одна посередине снова портит конструкцию. Снова всё нужно переделывать.

– Ты опять в наушниках? Олег?

Плеча касается рука. Олежа скидывает её быстрее, чем успевает подумать.

Сзади раздается вздох. Но не сокрущающийся, нет. Уставше снисходительный – вот более подходящее описание. Рука тянется к футболке, надо и их собрать.

– Ты всё ещё злишься за последний раз, – констатация, не вопрос. – Мы с тобой оба погорячились, мне жаль за своё поведение, хорошо?

Олежа случайно задевает локтем стопку. Она заваливается на бок, но он успевает её придержать.

– И это всё?

– Мне на колени встать?

С насмешкой. С хмыканьем в начале фразы.

Внутри всё коченеет от злости – Олежа разворачивается. Без поддержки одежда рассыпается по кровати – будто и не собирал ничего.

– Для тебя всё это смешно, да?

Антон смотрит недоумевающе и отвратительно хорошо выглядит: ни кругов под глазами, ни лопнувших капилляров, ни болезненной бледности. И никаких признаков того, что он хоть немного раскаивается, что он хотя бы подумал обо всём этом.

Только брови хмурятся обиженно, такое лицо было у Оли, когда ей запрещали есть конфеты до ужина.

– Я извинился.

– Я слышал.

Олежа поворачивается обратно, наклоняется к сумке, шуршит пакетом с тапочками, освобождая место для брюк. Кажется, он слышит за шуршанием выдох сквозь зубы. Ещё пару вдохов и выдохов.

– Что не так?

Антону захотелось выяснить причину? Уже интересное начало. Олежа встаёт, чтобы быть с Антоном на одном уровне.

– Во-первых, я не услышал «привет», во-вторых, ты даже не постучался, в-третьих, я занят, а в-четвёртых – сам догадайся.

– Чем ты вообще занимаешься?

Он заглядывает за его плечо. Олежа закатывает глаза. Будто бардак в комнате не говорит сам за себя.

– Собираюсь.

– Куда?

– Домой. Я получил диплом и еду домой, Антон.

Он прошагивает к столу, игнорируя вновь потянувшуюся к нему руку, отталкивает Антона плечом. Берёт конспекты, чтобы бережно уложить между футболками и полотенцами. Туда же умещается заветная красная корочка.

– В Питер? Почему не предупредил?

– А должен был? Тебе же плевать, чем я занимаюсь.

– Ну почему ты сегодня такой...

– А каким я должен быть, Антон? Мы с тобой поссорились, а ты как ни в чём не бывало приходишь, нет, даже не так, вламываешься в мою комнату. Чего ты от меня ждёшь? То, что ты остыл, не значит, что я тоже! Мир не вертится вокруг тебя!

– А что я должен сделать?!

Кружки на столе задребезжали, а старые батареи срезонировали.

Олежа почти не вздрагивает. Почти. Тело инстинктивно хочет сжаться до размера бактерии, но он сдерживается. Смотрит в глаза Антона смело. Прямо. Тот его взгляда не выдерживает и сбегает к окну.

– Я приехал к тебе, я извинился. Я предложил помощь. Что ты ещё хочешь? Что тебе ещё нужно?

Антон опускает локти на подоконник и закрывает лицо руками.

Тишина до сих пор вибрирует звоном батарей. А Олежа молчит. Даёт остыть Антону. Даёт успокоиться себе. Надышаться перед смертью. Потому что пора бы разрезать этот клубок узлов, в который он угодил, который он сам завязал.

– Антон, человеческие отношения – это не сделка. Не всегда всё будет, как ты хочешь, даже если ты совершаешь какие-то действия для этого. И... та и эта ситуации показали мне, что ты так к людям и относишься. А я так не хочу.

Антон поднимает голову, выпрямляется в полный рост и начинает идти к нему.

Нет.

– Я был не прав.

Шаг.

– Да. – глаза щиплет и Олежа быстро-быстро моргает.

Шаг.

– Ты незаменим.

Пожалуйста нет.

– Ты говоришь это всё из той же идеи о сделке. Ты меня не понял. Опять.

Между ними ещё шага два.

Олежа хочет отвернуться, снова занять руки вещами, но Антон ускоряется, хватает его за запястья и разворачивает к себе. Держит крепко – не вырваться. Правда Олежа не уверен, хочет ли этого.

– Нет. Ты важен для меня, поэтому незаменим. Прошу, ещё один шанс, Олег.

В месте хватки кожа будто начинает пузыриться. Олежа коротко вдыхает, знает, что позже пожалеет об этом.

– Олежа.

Антон непонимающе поднимает бровь.

– Что?

– Моё имя сокращается «Олежа», не «Олег».