Друг мой

Чертог не дышал. Явился господин. 

Онтон ступил под врата и замер. Взглядом потупился и свел повинно плечи. Здесь у него не было власти. Он шел по мощеной тропе, рябившей длинными тенями скульптур. Под ногами тек мрак, мешаясь с водянистым светом: едва успевали мелькнуть робеющие искорки и тут же их глотали перемежения черных языков. Ни звука не издавала эта процессия, не имеющая истока и оконечности, разбегалась насколько хватало взора. А взора хватало на многие дали, выстланные беспокойным движением теней под ногами и пронзенные крапью звезд над головой. Они заплетались невидимыми с земли водоворотами и мигали, грозясь утонуть в бурлении темноты. 

Обрамленная стелами и статуями аллея извилась и стала забираться вверх узкой гребенкой ступеней. Их тоже обступал выделанный камень. 

Онтон смерил фигуры долгим взглядом. Несовершенство форм поначалу не позволяло угадать, кому уподоблялись калечные валуны, но чем ближе подступал он к вершине, тем отчетливее выслеживалась в каждом лике знакомая деталь-другая. Из всех только самая малость не выделялась узнаванием – то было неказистое смешение памятных образов, в котором никак было не признать праотчие черты. 

Лестница привела его к вершине. Встала над головой новая арка, так и не замкнувшая полукружья свода. Не четой сгрудившимся внизу были здешние статуи. Только любоваться гладью вытесанной кожи и упоенно вздыхать, пропуская сквозь пальцы холодные складки одежд. Идеальными они были, совершенными в той степени, которую только можно применить к вещи. 

Кто-то, однако, встретил судьбу незавидную – крохой пошли пальцы, растрескались лица, откатились головы от тел. Над ними пустить бы слезу, но в Чертоге Онтон не засим. Вертлявая тьма юркала в битый камень, прочь от поступи его – устремленно шагал он дальше, не забывая почтить вниманием надломы статуй, чьи изгибы следил неверную рукою бессчетные разы. Сколькими стонами он когда-то извелся, сокрушаясь над их незавидной судьбой! И все не для того он здесь, не будет он сегодня скорбеть у тех, что глухи. 

Устремление вывело господина куда и полагал он прийти. Венчался холм резной беседкой, да такой тонкой, что, кажется, тронь – и рассыплется в пыль. Оплетенный узорчатой тенью, под ее куполом возлежал Адэй. Глаз он никогда не смыкал и смотрел только прямо, напоминая недвижием своим камень. 

Адэй был единственным отроком Орфеи, которого Онтон любил. Все потому, что был Адэй нем. Не мог он осквернить словом то, что и не должно было им выделять. 

Никто из оставшихся не умел дышать – надобности не было. Только Онтон научился вздыхать. То и сделал. 

– Здравствуй, друг мой. 

Ответа ему не было. Адэй не шелохнулся, только тень медленно проползла по обезображенному трещинами лицу, все равно что каменному. Речи он почти и не слыхивал с тех пор, как народилась орфеева ветвь вслед за ее грустной кончиной – ушел он сюда, и никто окромя Онтона с ним не говаривал, чего уж полагать, будто помнит он, как изъясниться языком. 

Онтон сел, протянув ноги, с ним рядом. Костюм запорошила взметенная белесая пыль. Адэево тело было холодно, но дрожь Онтона не тронула. Говорить нужды не было никакой. Между ними расползались отблески первого Света – мельтешение его лучей согревало изможденный сердечный суррогат. 

Запрокинув голову, он посмотрел вверх. Виды звездной бесконечности гранила темнота, где уже нельзя было различить небесных светил. Успокоенный их тусклым мерцанием, Онтон начал медленно таять. По камню прошла глубокая судорога и Чертог снова объяла тишь. Тело отступило и медленно сквозь осадок души прошли яркие нити. Онтон улыбнулся. Это был способ говорить – проливалась субстанция образов, каждый видел то, что видел другой. 

Адэй охранял звезды, хотя не от чего было. Он бесконечно долго смотрел в небо, в одну его точку, где сходилось два пика величайших явлений: рождения его и смерти той, что родила его. Оттуда бежал он в поисках матери своей, но так и не смог ее отыскать. Так и остался здесь, вечно горький, молчаливый. В его глазах Онтон всегда видел бесконечность. 

Внутри Адэй был пуст. Он понимал все, но никогда не выходил в тесное символическое пространство, чтобы объясниться и осознать себя собой, телом. И в том завидовал ему Онтон, ибо как разучился понимать материи тонкой язык. Он угадывал, как поднести чувство, но реже всего являл догадку: проста была та категория, что возможна была, а значит действия в ней не бывало. И голова его шла кругом от всех заученных слов, всех одинаково бесполезных. 

То страдание Адэю неведомо было. 

Зато он знал Свет, которого людям не досталось. Не заслужили они хранить убиенное руками своими, ни им, ни потомкам их нет чести хоть вспомнить, как истинно ярок был повлеченный надеждой на Бога конец. Помнил об этом лишь бедный, хрупкий Адэй. Бедный, бедный Адэй, единственный зревший и сохранивший единственную красоту. 

И за боль эту любил его Онтон. 

Он мучал – корил себя, но продолжал, – единственного любимого друга своего памятью Земли, как он мучал его памятью Света. Нет его на земле, всяко не того, что истинен был бы. 

Но что Земля? Эта кроха-жизнь хоть на минуту могла оставить его? 

Онтон смотрел сквозь завесу адэевой памяти на мир и понимал, как молод сам. Как высоко раскрыта вечность, как распускаются новые звезды – прекрасные дети, хранящие жизнь. Цвел мир, пока никто не видел его. Облаченный сказаниями физиков, он перестал быть сказанием неведомого-невозможного, и стал всецело логикой, химией и мельтешением частиц. Но глазом Адэя он все еще больше, все еще дивен простой необъяснимого, как будто есть сила у тебя творить самому, как встарь. 

Не напиться этим миром, не трудись. Постарайся только помнить его, знать чувство свое, а не словом его изображать. Ты слова и не найдешь, когда истинно знать будешь великое. Падет язык уже пред тенями его. 

Он полон стал образами, так полон! Он захватил все, что трогало здесь бедного Адэя, а жадность все молила задержаться, впиться в память 

Но пока не захватила его та страшная злобная сила, собрался он с волею, чтоб вырваться из сладостного плена и вновь с телом слиться своим. 

Надобно было уходить – и он встал. 

– До встречи, друг мой. 

Адэй проводил его молчанием. Только когда их разделила арка, услышал Онтон, как будто вернулось его собственное эхо, собственный глубокий вздох. Обернуться он не торопился, вдруг слух обессовестел и обманывает его? Но не слышалось больше ничего призывного, и он оглянулся. Адэй не сдвинулся с места, но губы его разомкнулись, что-то сознательное мелькнуло в глазах. 

– А… 

Сквозь звук просыпался крупный песок. Как будто упала на берег соленая морская пена и потащила его в тихую глубину. Так и кончилось эхо. 

Онтон не нашелся с ответом. Кивнул последний раз, прощаясь, и побрел по лестнице вниз. 

Адэй останется здесь скорбеть на долгие века.