Дождь, победа и любовь в сердце.

Небо раскрылось над стадионом, и дождь лил как из ведра, густой стеной, за которой с трудом угадывались очертания игрового поля. Луна сидела на трибуне, промокшая до нитки, с самого начала матча. Холодный ветер пробирался под куртку, вызывая дрожь, но она и не думала уходить. Она не могла пропустить игру Энтони.

Ее друг, казалось, не замечал непогоды, парил над мокрым полем, стремительный и собранный. Взгляд Луны был прикован к его летящей фигуре. Она вглядывалась, щурясь, но ливень стирал все черты, оставляя лишь смутное ощущение тревоги.

И вдруг... тишина, разорванная единственным, победным криком Энтони. И следом — оглушительный, животный рев трибун. Э Лавгуд поняла — они победили.

Не помня себя, она, пробилась сквозь бурлящую толпу ликующих болельщиков. Вот он, стоял, тяжело дыша, с лицом, залитым дождем и счастьем. Она подбежала и не в силах сдержать порыва, крепко обняла его, чувствуя, как мокрая форма холодит ее щеку.

— Поздравляю!!!! 

Вырвалось у нее, звонко и прерывисто. Она отстранилась, чтобы взглянуть на него, и ее губы расплылись в сияющей, беззащитной улыбке. Энтони не сказал ни слова. Он крепко, почти до боли, сжал ее тонкие пальцы в своих, поднес ее ладонь к губам и запечатлел на ней долгий, трепетный поцелуй. Его прикосновение обожгло ее, как молния.

— Спасибо, что пришла… 

Его голос был хриплым от усталости и нахлынувших чувств. Он наклонился, и его влажный лоб коснулся ее лба. Между ними оставался лишь узкий просвет, заполненный барабанящим дождем и общим, сбивчивым дыханием. Сердце Луны бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди и упасть к его ногам. Эта редкая, интимная близость опьяняла.

— Эту победу я посвятил тебе… 

Прошептал он, и слова эти прозвучали как самая главная клятва. Он не отпустил ее руку, а взял ее в свою, крупную и сильную, и повел прочь с шумных трибун. Луна не спрашивала, куда. Она просто доверялась ему, покорно следуя за ним.

Они свернули в тихую арку под трибунами, где гул дождя становился приглушенным, а свет был тусклым и желтоватым. Он остановился и повернулся к ней. Капли воды застыли на его ресницах, словно слезы.

— Закрой глаза… 

Попросил он, и в его улыбке появилась нежная, почти мальчишеская тайна. Она повиновалась, опустив веки. И в ту же секунду ощутила на своих губах его губы — влажные, прохладные от дождя, но невероятно мягкие и горячие изнутри. Поцелуй был стремительным. Она тут же распахнула глаза, пораженная, пойманная врасплох.

— Прости… 

Его голос сорвался на тихий хриплый шепот. В его глазах читалась растерянность и надежда.

Сама Луна стояла, пылая таким румянцем, что, казалось, могла высушить всю свою мокрую одежду. Она была краснее спелого рака. Смущение заставило ее отвести взгляд в сторону, к струям воды, низвергавшимся с козырька.

— Пойдем… 

Снова сказал он, уже более тихо, но с непоколебимой уверенностью. И, уже почти выходя обратно под дождь, добавил

— Но глаза закрыть все равно придется...

На этот раз она лишь молча кивнула, и он снова повел ее за собой. Каждое прикосновение его пальцев к ее коже теперь ощущалось по-новому — как электрический ток. Через несколько шагов он остановился.

— Смотри...

Его рука мягко легла на ее талию, а в другой он держал маленькую бархатную шкатулку, которую спрятал здесь, от посторонних глаз. Внутри, на черном бархате, лежали причудливые серьги. Не просто украшение, а маленькое чудо — тонкие серебряные лунные жуки, державшие в лапках крошечные, мерцающие в полумраке сапфиры. Она сразу узнала в них плод долгих ночей кропотливого труда. Он знал, как она обожает такие странные и прекрасные вещи. На ее губах тут же расцвела самая счастливая улыбка.

— Это ты сам сделал?! 

Воскликнула она, с благоговением касаясь пальцем холодного металла. Это был ее стиль, ее душа, но в каждой линии чувствовалась его рука, его забота, его понимание ее. Он лишь молча кивнул, с обожанием глядя на ее реакцию. Девушка тут же, дрожащими от волнения пальцами, надела эти серьги. Казалось, они не просто украшали ее, а подчеркивали глубину ее огромных голубых глаз.

Она не смогла сдержаться. Она снова обняла его, прижалась к его мокрой груди, чувствуя стук его сердца в унисон со своим. И на этот раз его объятия были не дружескими, а такими же крепкими, безоговорочными, как и ее. Он обнял ее, заключив в надежное кольцо рук, заслонив ее от всего мира — от дождя, от ветра, от любых невзгод.