Довлатов в «Чемодане»

Читать книги, которые я выбираю по сформировавшимся у меня критериям хорошей литературы, в каком-то смысле легко и приятно, даже если они тяжёлые или жестокие. Это не погоня за идеалом, так что шероховатости, логические ошибки и даже отдельные суждения, с которыми я не согласен, легко прощаются, потому что в целом центральная мысль, выстраиваемая в голове читателя автором, оказывается убедительной и полезной. Появляется желание заплести её ещё глубже, связать с другими суждениями. Даже лучше, если такая книга написана хорошим языком, собрана в стройную композицию и доведена художественной образностью до настоящего шедевра.

Но не все книги такие. И не только такие книги порой полезно читать.

Однажды книга «Чемодан» Сергея Довлатова была выбрана для прочтения книжным клубом, в котором в то время я старался активно участвовать. Если выбранная книга члену клуба не интересна, то её можно просто не читать. Мне она была не интересна, ведь я немного читал Довлатова прежде и отнёс это занятие к пустой трате времени. Но в книжном клубе не только интересность самой книги может сподвигнуть прочитать её, но и желание обсудить её с другими людьми. Вот и прочитал я «Чемодан». Очень много хотелось сказать на обсуждении. Так много, что, как мне кажется, основательно высказаться не удалось — не смог я собрать в последовательный отзыв свои мысли. Поэтому я потратил время на текст, который вы сейчас читаете. Задача потребовала от меня, чертыхаясь, перечитать книгу несколько раз, но в итоге мысли организовались, и ими можно поделиться.

В книге упакованы автобиографические рассказы Сергея Довлатова. Объём у сборника совсем небольшой: восемь коротких рассказов и предисловие. Опубликован он в 1986 году в США. В России впервые появился в публичной печати в 1991 году, на страницах журнала «Московский рабочий». В 2013 году сборник оказался в списке Минобра РФ «100 книг для школьников», рекомендующем литературу для самостоятельного изучения. Уже из этой общей информации наклёвывается несложный вывод — писатель был антисоветчиком. Найдутся те, кто за это Довлатову симпатизируют, как и те, кто за это его презирают. Мне же, не без оглядки на то, что сам я отношусь к одному из этих полюсов, интересно охарактеризовать самого автора посредством анализа его «Чемодана». Это кажется мне возможным, потому что в «Чемодан» действительно поместился весь человек.

Именно эта мысль и заложена в предисловии. Довлатов рассказывает о том, как, будучи уже давно в эмиграции, достал свой чемодан, с которым покидал СССР, и, заглянув в него, перебрав содержащиеся в нём предметы, сделал заключение, что в них вся его жизнь, что большего он в жизни не нажил. Креповые носки, полуботинки, двубортный костюм, офицерский ремень, куртка, поплиновая рубашка, зимняя шапка и шофёрские перчатки. Каждый из этих предметов автор ассоциирует с какой-то пережитой им историей из жизни в Советском Союзе, а вместе они обобщают всю его жизнь до эмиграции. Количество рассказов в сборнике совпадает с количеством вещей, хранящихся в чемодане, и с помощью этих рассказов Довлатов даёт свою оценку советской действительности. Эти вещи образно связывают опыт автора с жизнью в Советском Союзе. Но для читателя (уж точно для меня) это делает их связующим звеном размышления о предмете сборника, то есть о советской действительности, и об авторе, то есть о Довлатове. Мыслить только об одном из этих явлений или не связывать суждение о них было бы заведомо самообманом, ведь как в объективном мире, так и в довлатовском, субъективном отражении этого мира в сборнике, оба эти явления есть и связаны между собой.

По форме рассказы напоминают популярный сегодня формат интернет-блогов, где люди делятся своими приключениями и рассуждениями. Блоги, конечно, все разные по стилю, но формат общий. Хотя и похожих по стилю блогов тоже очень много: вульгарных на язык и максимально простых в повествовании. В книге местами тоже используется обсценная лексика, что современному читателю уже привычно, да и в списке литературы для школьников выглядит вполне органично, в соответствии с новыми стандартами образования. Форма всегда имеет значение — она определяет то, насколько легко усваивается содержание. И у сборника «Чемодан» форма выбрана и выдержана очень удачно. Но важнее формы — содержание. Поэтому его я предлагаю рассмотреть подробнее. Далее вы можете ознакомиться с коротким изложением рассказов сборника. Если сборник вы не читали, то вам этого изложения будет достаточно. Читать его я не рекомендую. Если же вы сборник читали, то пересказ ниже для вас всё равно будет полезен, потому что в нём сделаны акценты на те важные, с моей точки зрения детали, которые лежат в основе моих выводов. Эти детали, как оказалось, не всегда закрепляются в памяти читателей сборника, в особенности тех, кто оценивают его положительно.

I

От начала и до конца своего повествования, в каждом рассказе, автор пытается погрузить читателя в депрессивную, абсурдную, безысходную, до боли угрюмую атмосферу советской реальности. В первом рассказе, о финских креповых носках, Довлатов описывает тяжесть своей студенческой жизни. Он учился в Ленинградском государственном университете и ему ни на что не хватало денег. Он погряз в долгах, был вынужден посещать ломбарды и даже «…всерьёз планировал ограбление ювелирного магазина». По ходу рассказа он всё же признаётся, что не только планировал, но и совершил действия, которые очень похожи на преступление, правда не ограбление, а соучастие в нелегальной спекулятивной деятельности (ст. 154 УК РСФСР от 1960 года). Студент проводил много времени в среде друзей своей девушки Аси, большинство из которых одевались в импортные вещи, позволяли себе сравнительно дорогой досуг, иными словами, формировали богемный образ жизни. Чтобы чувствовать себя среди таких людей «в своей тарелке», бедному студенту приходилось брать взаймы то там, то сям, в том числе и у тех самых друзей Аси. Так он связался с фарцовщиком Фредом. Имя, как торговая марка, импортное, как и барахло, которым он фарцевал. Фред и Довлатов взялись за коммерческую инициативу: выкупили у финских челночниц большую партию ввезённых контрабандой носков для дальнейшей перепродажи. Организацией сбыта товара должен был заняться Фред, предвкушавший впечатляющую прибыль, ведь советская промышленность такие креповые носки не изготавливала, да и вообще производила всякое дерьмо. Но советская действительность и тут умудрилась подпортить жизнь бедствующего студента Довлатова и его нового друга: прежде чем они начали распродавать скупленное барахло, в магазинах появились креповые носки в ассортименте. Такие же, как в наличии у жертв советского гнёта, если не лучше. И значительно дешевле.

В этом рассказе автор не позволяет нам сформировать окончательное мнение, симпатизирует он фарцовщику или, наоборот, осуждает его. С одной стороны, он проявил сомнение в том, что отношение Фреда к жизни разумно: думает, что можно идти на подвиг, а не на преступление. «Тюрьма не лучше», считает Довлатов, сравнивая её с «уродливым цирком», с которым Фред сравнивает работу экспедитором. Но, с другой стороны, ведущий паразитический и преступный образ жизни Фред смог завлечь автора в свою уголовную рутину. По всей видимости, образ жизни Довлатова к этому времени уже достаточно деградировал, чтобы можно было без особых усилий склонить его к преступной деятельности.

II

Никто бы не захотел жить в той реальности, о которой свидетельствует диссидент в рассказе «Номенклатурные полуботинки». Скульптура, признаётся автор, — жанр в Советском Союзе весьма «консервативный», потому что в условиях тоталитарного гнёта она полностью лишена свободы самовыражения. Нельзя передавать четырёхметровую мраморную, гранитную или бронзовую статую от зрителя к зрителю тайно, как из рук в руки передавались кустарно изданные стихи и проза. Да и изготовление скульптуры — дело шумное, требует больших пространств и усилий множества людей. Скульпторам преимущественно приходилось штамповать бюсты и фигуры Ленина, Маркса, Гагарина, Кастро и прочих «консервативных» личностей. Кого, с его точки зрения, было бы «прогрессивно» изваять, Довлатов, к сожалению, не уточнил. Но, надо сказать, история эта вовсе не о скульптуре, хоть она там на какое-то время и появляется, а об уродливости, лицемерности и угрюмости советской повседневной жизни. Автор вспоминает, как вместе с бригадой скульптора он участвовал в доработке мраморного памятника Ломоносову глубоко под землёй, где завершалось строительство станции ленинградского метрополитена «Ломоносовская». Все непрерывно пили: камнерезы и скульптор пили, строители метро тоже пили. Но пока все пили, каким-то чудом станция метро была достроена, отделка закончена, а памятник Ломоносову — завершён. По случаю чего все собрались опять пить, но уже торжественно, в присутствии почётных гостей, в том числе Председателя Ленинградского горисполкома Александра Сизова, которого по какой-то причине Довлатов в рассказе называет «мэром», в то время как первым и последним мэром города Ленинграда был известный герой коррупционных скандалов и покровитель нынешнего президента РФ ныне покойный Анатолий Собчак. Вся эта «пьянка», если я верно понял автора, была ещё более унылой, чем строительство станции метро и возведение памятника Ломоносову. Торжество для проформы: дежурные фразы, лизоблюдство и всё в таком духе. Довлатов в ходе банкета спёр у «мэра» ботинки. Понравились. Ведь обычному советскому гражданину такие ботинки не достать, они же «экспортные». И советский гражданин осуществил «справедливость» на деле. Должно быть, в этот момент советская действительность стала в среднем немного более обнадёживающей, хотя бы на долю действующего вещества в гомеопатическом препарате. Хорошо, что «мэр» не решился отправить всех участников банкета в тюрьму или трудовой лагерь, как мог бы того ожидать читатель, пытающийся усвоить суть советской трудной жизни по книгам Довлатова.

Несмотря на то, что это выходит за планируемую структуру моего отзыва, я решил дать небольшое пояснение к этому рассказу прямо здесь. Как я уже указал выше, Александр Сизов не был мэром. Такой должности в Советском Союзе не существовало. Для последовательности в поиске соответствия названия должности его содержанию под словом «мэр» следует представлять себе такие побеги свободы и демократии, как Собчак, Лужков, Матвиенко, Собянин и прочих. Сизов же был Председателем Городского исполнительного комитета, коллективного органа депутатов, избираемого Советом трудящихся. Александр Александрович был опытным, профессиональным строителем, хорошо понимавшим нужды жителей Ленинграда в сфере развития городской инфраструктуры. Он возглавил Горисполком в 1966 году, и под его руководством в Ленинграде было построено множество важных объектов, служащих городу по сей день. Однако и до назначения на руководящую должность Сизов отметился немалыми заслугами. В 1942 году, несмотря на бронь работника предприятия оборонной промышленности, он добровольцем ушёл на фронт. Был сапёром, в звании старшины командовал отдельной сапёрной ротой. Закончил войну в звании гвардии капитана. Посмотрите список полученных им за всю его жизнь наград:

• медаль «За боевые заслуги» (08.01.1943)
• орден Красного Знамени (08.02.1943)
• орден Отечественной войны 2-й степени (21.08.1943)
• орден Красной Звезды (13.08.1944)
• орден «Знак Почёта» (02.04.1951)
• орден Трудового Красного Знамени (21.06.1957)
• медаль «Серп и Молот» (18.11.1965)
• два ордена Ленина (18.11.1965, 25.08.1971)

На торжественной церемонии открытия новой станции метро бывший фронтовик Александр Сизов снял обувь, чтобы его ноги отдохнули. И у этого человека Довлатов украл ботинки, которые высокомерно именует в рассказе «номенклатурными». Александр Александрович не стал поднимать шум. Не хотел привлекать внимания к произошедшему. Не скандалил, никого не обвинял, не запугивал своим общественным статусом. Собственным поступком, комедийно обыгранным в рассказе, Довлатов бахвалится. Но для порядочного человека, пока сама суть порядочности не определяется в обществе такими людьми, как Довлатов, в этом поступке нет ничего смешного. Это обыкновенная низкая и мелочная гнусность.

III

Работать журналистом в СССР было настолько же невозможно, насколько и учиться в университете, не будучи по уши в долгах, или быть «прогрессивным» скульптором. По крайней мере, такое впечатление производит третий рассказ из сборника. Когда страдалец Довлатов работал журналистом в «одной газете», его частенько направляли представлять редакцию на похоронах какого-нибудь известного деятеля. Одевался автор плохо, вид у него был непрезентабельный. Когда руководитель сделал ему на этот счёт замечание, Довлатов потребовал для себя хороший костюм за счёт редакции. Руководитель предложил ему премию в виде костюма, если бедный журналист напишет три объёмных материала на социально значимые темы. После того как Довлатов согласился на эти условия, он вынужден был на практике убедиться в невыполнимости поставленной задачи. Потому что редакция всё время хотела получить материал о том, чего, по мнению автора, в природе не существовало. К примеру, понадобилось взять интервью у какой-нибудь матери-героини, но одна претендентка, в одиночестве воспитывающая множество детей, оказалась чрезвычайно недовольна своей жизнью, а в особенности — поддержкой государства. Да и вообще выяснилось, что её моральный облик весьма сомнителен: у неё все дети от разных неплательщиков алиментов. Узнав об этом, Довлатов отбросил её как вариант и уже было отчаялся найти подходящую героиню. Видимо, если одна мать-одиночка оказалась такой непутёвой, то дело безнадёжное. Тогда жена подсказала ему второй вариант, однако новая претендентка оказалась и вовсе не матерью-героиней, а организатором подпольного детского «пансионата», в котором за деньги приобщала чужих детишек к музыке и французскому языку; и в котором, в отличие от детских садов, дети якобы не болели.

Ещё Довлатова попросили найти современного «левшу». Тот отыскал коллекционера и реставратора редких ретроавтомобилей по имени Евгений Холидей (прототипом персонажа, возможно, был Евгений Самойлович Гуревич). В редакции от этого героя материала напрочь отказались из-за его фамилии, вызывающей сомнения в его происхождении. Довлатов признаётся:

«Мне вдруг стало тошно. Что происходит? Всё не для печати. Всё кругом не для печати. Не знаю, откуда советские журналисты черпают темы!.. Все мои затеи — неосуществимые. Все мои разговоры — не телефонные. Все знакомства — подозрительные».

Кто бы не опустил руки на его месте?

Заканчивается же рассказ настоящей нуарной драмой в духе Джона Ле Карре: к редакции прибился какой-то «западный шпион» из Швеции по имени Артур, который собирался писать книгу о России. Новый знакомый показался Довлатову человеком очень умным и приятным, ведь вкусы в искусстве у них совпадали. Но тут появился офицер КГБ, который спустил Довлатову задачу наблюдать за «шпионом», запоминать всё и докладывать сотрудникам госбезопасности. Так Довлатов обнаружил ещё один рычаг давления на редакцию, дабы склонить руководство к изысканию средств для покупки костюма. Не шпионить же за вражеским агентом в неряшливом виде? Артура признали консервативным журналистом (не Довлатов признал, он, как мы помним, консервативными считал Ленина и Маркса). Ну и выслали из СССР. В последних строках рассказа Довлатов выражает надежду, что высылка «хорошего человека» из страны произошла без его участия, и в своё оправдание заявляет, что намекал бедолаге на возможные последствия фразой «стены имеют уши», давая понять, что за ним следят. Но, как поясняет бедный журналист: «Швед не понял. Короче, я тут ни при чем». В заключение Довлатов возмущается: «Самое удивительное, что знакомый диссидент Шамкович обвинил меня тогда в пособничестве КГБ». Чуть среди своих же «хороших людей», которым не было места в «поганом совке», не стал пособником «попирателей свободы».

IV

Попробую очень коротко. Довлатов проходил срочную службу на зоне, охраняля зэков от чудовищной советской действительности. Однажды ему поручили конвоировать одного из постояльцев заведения в психушку, потому что тот лаял, кукарекал и даже укусил повариху. Задачу Довлатов выполнял не в одиночку, ему дали в распоряжение некоего боевого товарища Чурилина, который, аккурат перед приключением, внёс модификации в свой офицерский ремень: утяжелил его пряжку оловом. В процессе выполнения задачи, находясь за пределами зоны, Довлатов и Чурилин напились, даже угостив конвоируемого. У Чурилина, под воздействием свежего воздуха и тяжёлых доз алкоголя, поплыла кукушка. Он начал размахивать табельным пистолетом, угрожая как подконвойному зэку, так и сослуживцу. Но в итоге всё обошлось: Довлатов вооружил зэка огнестрельным оружием своего вышедшего из строя боевого товарища и получил от последнего утяжелённой бляхой по голове. Вспоминая об этом, автор рассуждает, что мог бы тогда застрелить своего собутыльника или хотя бы ранить, считая, что его бы за это оправдали, ведь то была «боевая обстановка». Чурилина отправили в дисбат, а Довлатова, не понять за что, назвали м**аком. Вот и вся история.

V

Пятый рассказ, точнее — большая его часть, описывает несправедливость социального расслоения советского общества. Родители Довлатова были бедными и незаметными, а их друзья — семья легендарного актёра Николая Черкасова — относились к привилегированной прослойке деятелей политики и искусства. У Довлатовых — коммуналка, советская коляска, общественный транспорт и ириска; у Черкасовых же — хорошая дача, просторное жильё, импортная коляска, авто с шофёром и шоколад. Черкасовы все такие высокомерные интеллигенты, укутанные в иностранные вещи. Ну а Довлатов, по его собственному признанию, чувствовал себя комфортно в среде «…дикарей, шизофреников и подонков», его «…инстинктивно тянуло к ущербным людям — беднякам, хулиганам, начинающим поэтам» (почётное место начинающих поэтов в этом списке, полагаю, не всем поэтам доступно). Из этого самоанализа писатель делает вывод: «Значит, что-то есть в марксистско-ленинском учении. Наверное, живут в человеке социальные инстинкты». К сожалению, этот вывод сделан не только на основании самоанализа, но и на основании полного непонимания марксистско-ленинского учения. Можно понять этот промах, ведь, будучи бедным студентом, согласно первому рассказу, Довлатов был перегружен заботами о поддержании необходимого уровня ассимиляции среди обеспеченной и праздной молодёжи, влезая в долги и занимаясь уголовщиной. Для учёбы, предоставленной бедному студенту совершенно бесплатно в одном из лучших ВУЗов мира, понятное дело, времени было недостаточно. С другой стороны, незнание марксизма или же его намеренное искажение — это залог успеха для писателя-антисоветчика.

Так вот, почти весь рассказ Довлатов сравнивает себя с избалованным сыном Черкасовых, пока, наконец, история не доходит до смерти Николая Константиновича. Овдовевшую Черкасову, по словам Довлатова, уволили через год из театра и заставили отдать все награды мужа, чтобы выставить их в музее театра.

Как-то, после смерти Великого советского актёра, бедный диссидент встретился в библиотеке с Ниной Николаевной Черкасовой. Они пообщались о разном, в том числе и об искусстве. Довлатов в деталях вспоминает, как именно он заносчиво умничал. На деле же — повторял распространённые штампы. Оригинальностью, мне кажется, отличился он, только назвав Марину Цветаеву клинической идиоткой. Если бы эта заносчивость осталась лишь в той личной беседе, думаю, повзрослев, Довлатов смог бы её преодолеть. Но раз он решил на старости лет горделиво повыкаблучиваться этой заносчивостью в своих «чемоданных» мемуарах, можно заключить, что возраст и мудрость не всегда идут, держась за руку. В случае Довлатова первый оставил вторую позади давно и навсегда.

А ещё после смерти мужа Нину Черкасову якобы перестали навещать друзья. Вернее, советские известные личности друзьями быть перестали, а зарубежные — нет. Однажды Нина Николаевна улетела в Париж навестить своих французских друзей, а вернувшись, пришла к Довлатовым с гостинцами. Бедному журналисту досталась поношенная и запачканная масляными красками куртка, принадлежавшая прежде знаменитому художнику-коммунисту Фернану Леже. Носить куртку известного человека Довлатову нравилось. Он, конечно, утверждает, что происхождением куртки мало с кем делился, но в рассказе про двубортный костюм что-то всё же проскочило. Вспоминая об этой куртке, Довлатов заявляет, что Леже и Маяковский «боролись с искусством». А ещё делает уверенную оценку убеждений художника: «Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему шарлатанству. Не исключено, что, как и многие художники, он был глуп». Да уж… не то что некоторые «писатели». Едва ли кто-то удивился тому, что Довлатов считал коммунизм «величайшим шарлатанством», так что вполне закономерно, что все, кто в коммунизм «поверили», с его точки зрения, непременно глупы. Ведь для необразованного человека вопрос «верить или не верить» равнозначен вопросу «понимать или не понимать». Фернан Леже был коммунистом, потому что понимал.

Интересно, что под конец рассказа Довлатов признаётся, перед смертью Нина Черкасова оставила его матери полторы тысячи рублей. Автор подчёркивает, что «в Союзе это большие деньги». Я же отмечу, что в США в те времена это было около двух тысяч долларов.

VI

Рассказ «Поплиновая рубашка» — это история любви между, собственно, автором и его супругой. Познакомились из-за нежелания Довлатова идти на выборы. Понравились друг другу, потому что оба уважают Солженицына, и вместе решили прогулять голосование (которое Довлатов даже называет «гражданской обязанностью»). Но история начинается не с зарождения крепких семейных уз, а с их характеристики. Бедный писатель рассказывает, что он не особо любит человеческую компанию и хочет, чтобы его все оставили в покое. Там же дополняет, что не знает, где лежат счета за электричество, как готовить еду, стирать и гладить собственное бельё. Поэтому он не один. И свои отношения с женой он примерно так и описывает — словом «равнодушие». Интересно, что, характеризуя себя фразой «… я предпочитаю быть один, но рядом с кем-то», перечисляя, что именно эта «кто-то» должна за него зарабатывать деньги, стирать бельё, готовить еду, в общем, заниматься бытовой суетой, Довлатов преподносит свою отстранённость от подобных дел как особенность, некий побочный эффект гениальности. И нужно остановиться и подумать, чтобы увидеть в этих «особенностях» самый обыкновенный порок — инфантильный паразитизм. О чём бы ни писал этот рассказ бедный диссидент, на самом деле получился он именно об этом — о безответственности, пожизненной незрелости, пассивности и утилитарном отношении Довлатова к окружавшим его людям. Разбавленный заносчивыми комментариями в адрес деятелей искусства, карикатурным высмеиванием журналистов и писателей, автор пытается показать их всех глупее, бездарнее, абсурднее и смешнее, чем он сам. Что, разумеется, тщетно.

Довлатов может относиться к «Иванову детству» снисходительно, но Тарковский, пусть и стоявший в рядах той же самой запутавшейся, реакционной творческой молодёжи, был очень талантлив, не менее трудолюбив и, самое главное, искренне любопытен в поиске содержания своих произведений. Если и было у Довлатова первое, то полное отсутствие как второго, так и третьего, не дало ему за всю жизнь этого проявить. Так с каких же высот снисходит бедный диссидент со своими заносчивыми и бессодержательными колкостями в адрес Тарковского, Шолохова, Цветаевой и других деятелей искусства? Какими заслугами в литературе, философии или любой трудовой деятельности должен отличиться человек, чтобы наброситься на тех, кто внёс свои произведения в историю российской и мировой культуры? Не с критикой, заметьте, наброситься, а с желчным наветом. Не мало людей ответили бы тут, что сам он был писателем, что он ценится многими, в том числе известными сегодня людьми. Может и сочтут, что он вполне мог считать себя равным тем кого критиковал и потому вправе был это делать. Ниже я попытаюсь раскрыть феномен популярности Довлатова, но тут же могу отметить, что никакой критики я в рассказах не увидел. Только сквозящую завистью, заносчивую желчь.

Заканчивается рассказ тем, что жена Довлатова готовится к эмиграции в Израиль. Тут, на мой взгляд, не обойтись без цитирования фрагмента:

«И вот моя жена решила эмигрировать. А я решил остаться.

Трудно сказать, почему я решил остаться. Видимо, ещё не достиг какой-то роковой черты. Все ещё хотел исчерпать какие-то неопределенные шансы. А может, бессознательно стремился к репрессиям. Такое случается. Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме…»

Вот оно как… Когда человек делает вид, что пытается разобраться в мотивировке собственного поступка, при этом вместо рефлексии спекулирует на таком нелепо широком диапазоне, можно вполне уверенно предположить, что он пытается выдумать себе оправдание, а не понять, что на самом деле им двигало (или его тормозило, что более характерно для Довлатова). Инфантильность, к сожалению, не попала в список возможных причин у страдальца. А ведь ей, судя по всему, он прежде всего и страдал.

С другой стороны, хочется присмотреться к последнему предложению из выше приведённой цитаты: «Грош цена российскому интеллигенту, не побывавшему в тюрьме…». Что это значит? «Грош цена» по чьей оценке? Кто покупает? Вот тут, на мой взгляд, действительно есть важное откровение: диссиденты из СССР наиболее ценны были в США и других странах капиталистического лагеря, если их можно было выставить жертвами репрессий «тоталитарного» советского режима. Нет никаких сомнений в том, что в Советском Союзе интеллигенты ценились безо всяких отсидок. В стране было множество поэтов, писателей, художников, деятелей театра и кино, журналистов, инженеров и других интеллектуальных тружеников, не сидевших ни дня, и при этом они пользовались широкими возможностями для самореализации на своём поприще. Довлатова же привлекал другой образ интеллигента. Такой образ, который не требовал особых усилий в работе над своим творческим мастерством, обходился без тяжёлого труда в глубоком изучении предмета своего творчества. Этот образ подразумевал лишь напускное мученичество. И в обязательном порядке требовал он только одного навыка: способности выдавать свои пороки бездельника и инфантильного желчного сноба за мытарства загнанного и непризнанного гения. Этим навыком, надо признать, Довлатов овладел почти в совершенстве, ведь для его развития нужно просто не общаться со своей совестью.

VII

Коллега Довлатова покончила с собой. Она была еврейкой. Довлатов уверен, что её затравила редакция, которую он называет антисемитской. Каким-то образом он делает такой вывод, несмотря на то, что многие мужчины из редакции намекали, что имели интимные отношения с погибшей. Если они говорили правду, то их антисемитизм можно подвергнуть сомнению, ну а если врали, то ровно так же: их антисемитизм сомнителен. Так вот, Довлатов, с чувством омерзения, покинул рабочее место, решив уволиться, но на самом деле не уволился, а просто пошёл пить со своим братом и какими-то сомнительными женщинами, прихватив с собой трагедию с работы для пущей драматичности. Автор попытался подраться с хамом на улице, но получил туфлёй в глаз. Полагаю, так вышло потому, что боксёрский опыт бедного журналиста не смог компенсировать алкогольное опьянение — и Довлатов потерял равновесие.

Далее автор рассказывает об интересном приключении, когда он, получив от жены рубль на подсолнечное масло, отправился с братом на зов финансового успеха. Брат решил взять кредит, чтобы покрыть свои долги и иметь один долг вместо множества. Не такая плохая идея, надо сказать. Но, чтобы воспользоваться этим комфортным рефинансированием, кредит нужно умудриться не пропить. Два брата не смогли преодолеть эту сложность. Они основательно погуляли. Долг брата значительно увеличился, а Довлатов вернулся домой без рубля и подсолнечного масла. Но с новой шапкой, завоёванной братом в честном бою попьяни.

Характерная история. К ней нечего добавить, все выводы напрашиваются сами. Но самый интересный наверное, в том, что пьяный Довлатов дрался хуже, чем его пьяный брат.

VIII

Бедного журналиста сумел завербовать в свой интересный арт-проект некий Шлиппенбах (вероятнее всего, фамилия изменена), работавший тогда в ленфильмовской газете «Кадр». Коллеги намеревались снять короткометражный фильм о Петре Первом, оказавшемся в современном для них Ленинграде. Роль Петра Великого и должен был сыграть Довлатов. Сюжет, со слов подельника , Довлатов описывает так:

«В Ленинграде появляется таинственный незнакомец. В нем легко узнать царя Петра. Того самого, который двести шестьдесят лет назад основал Петербург. Теперь великого государя окружает пошлая советская действительность. Милиционер грозит ему штрафом. Двое алкашей предлагают скинуться на троих. Фарцовщики хотят купить у царя ботинки. Чувихи принимают его за богатого иностранца. Сотрудники КГБ — за шпиона. И так далее. Короче, всюду пьянство и бардак. Царь в ужасе кричит: «Что я наделал?! Зачем основал этот б***ский город?!»» (купюру на предпоследнее слово добавил я).

Съёмочный процесс неизбежно слился в уже ожидаемую читателем сборника воронку: в пивной ларёк, где, разумеется, пиво поставило в проекте точку. Фильм так и не досняли, а реквизит и костюм, взятые со склада Ленфильма, не были возвращены — растащили. Только разгильдяи и пустозвоны могли взяться за такой проект, и именно поэтому, без щедрого финансирования, подобные проекты редко доводятся до конца. Сегодня этот «недочёт» исправлен: довлатовообразных разгильдяев, невежд и пустозвонов щедро осыпает деньгами Министерство культуры РФ.

ПРОДОЛЖЕНИЕ — Довлатов в «Чемодане» — Выводы