Досуг и религия

От переводчика

Ключевым понятием в работе Йозефа Пипера, вынесенным в название, является Muße. Выбор адекватного слова для передачи этого понятия в русском тексте вызвал немало трудностей. Впрочем, и сам Пипер указывает на неоднозначность термина, приводя в самом начале небольшую лингвистическую справку касательно античных слов σχολή и otium — аналогом которых в немецком и является Muße. Ознакомившись с текстом Пипера, читатель без труда догадается и о тех трудностях, что возникли при поиске русского аналога. Скажем лишь, что первоначальным рабочим вариантом на протяжении почти всей работы над переводом было слово “праздность”. Уж коль скоро сам автор указывает на необходимость переосмысления понятия “Muße” и возврата к его изначальному значению, то почему бы и нам не проделать подобную работу в отношении слова “праздность”? Тем более, что в дальнейшем автор указывает на празднество как на ключевой элемент жизни общества. Разумеется, в соответствующем отрывке, приходилось бы всё время напоминать о разности соответствующих корней в немецком (“Fest” и “Muße”), в то время как русскоязычный текст содержал бы идеальные, с точки зрения авторской задачи, предложения вроде «Праздник [Fest] есть исток, внутренний и неизменный исток праздности [Muße]». Однако, от перевода “Muße” как “праздность” было решено отказаться по весьма прозаичной причине. Устоявшиеся переводы соответствующего слова у античных авторов содержат именно слово “досуг”. То же слово используется и в существующем переводе стихотворения Гёльдерлина, цитируемого автором. Так что, дабы не вступать в разрыв с уже существующей переводческой традицией, окончательный выбор пал на слово “досуг”.

Другую, хотя и меньшую, сложность представлял собой перевод, на первый взгляд, простых слов с корнем “Arbeit”. Дело в том, что в немецком тексте в соответствующих словах есть лишь этот корень и потому логика рассуждений автора совершенно прозрачна. В то время, как в русском языке слова “работа” и “труд”, “рабочий”, “работник” и “трудящийся” не всегда взаимозаменяемы. Более того, в нашем языке существуют монструозные советские конструкции вроде “работник умственного труда”. Поэтому, просим читателя держать в уме, что немецкие слова с одним и тем же корнем “Arbeit” переводятся здесь по-разному, в зависимости от сложившейся практики словоупотребления.

Наконец, стоит прокомментировать и выбор перевода для второго слова в названии работы Пипера — Kult. Разумеется, наиболее простым выбором было бы русское слово “культ”. Однако, в современной практике, это слово само по себе, лишённое дополнений, носит скорее негативный характер. В тексте речь идёт именно о культе в собственном смысле этого слова, то есть о культе религиозном. Но фраза “религиозный культ” это, по своей сути, ненужная тавтология, которая, к тому же, отягощала бы название. Примечательно, что в англоязычном переводе этой работы второе слово переведено как “culture”, то есть “культура”. Что ещё примечательнее, полное название работы в английском переводе: “Leisure, the basis of culture”, то есть, буквально, “Досуг — основа культуры”. Таким образом, мы видим любопытный парадокс: в то время как такое название совершенно не противоречит мысли автора (более того, в предисловии к англоязычному изданию сам автор соглашается с правомерностью такого подхода), оно является как бы отзеркаливанием оригинального названия: Muße und Kult, где именно второе является причиной, а первое — следствием. Другое дело, что выбор англоязычного переводчика является безупречным с точки зрения привлечения внимания потенциального читателя. Как бы то ни было, мы решили пойти на компромисс между оригинальным названием,  благозвучием для русскоговорящего читателя и способностью привлечь внимание непосвящённого человека — и перевели название как “Досуг и религия”. В качестве шутки представим, насколько иначе бы звучало название работы, если бы мы, с одной стороны, остановили свой выбор на слове “праздность”, а с другой, воспользовались подходом англоязычных коллег. Могло бы получиться что-то вроде: “Религия как источник праздности”. И ведь такое название было бы совершенно оправданным с точки зрения содержания текста, более того, отражало бы его основной тезис!

Прочие, более мелкие пояснения касательно выбора слов и оригинального текста, приведены в квадратных скобках.

Йозеф Пипер. Досуг и Религия

Боги из сострадания к человеческому роду, рожденному для трудов, установили, взамен передышки от трудов, божьи празднества; даровали Муз, Аполлона, их предводителя, и Диониса, как участников этих празднеств, чтобы можно было исправлять недостатки воспитания на празднествах с божьей помощью.

Платон. Законы, Книга Вторая

σχολάσατε καὶ γνῶτε ὅτι ἐγώ εἰμι ὁ Θεός·

Остановитесь и познайте, что Я — Бог.

Псалом 45:11

I

Подобно тому как учителя схоластики начинали свои articuli, мы могли бы начать с возражения: videtur quod non... — «Кажется, неверным, что...». И вот само возражение: нынешнее время [спустя несколько лет после Второй Мировой Войны, в Германии - прим.перев.], кажется, меньше всего подходит для разговоров о «досуге». Мы заняты восстановлением дома, и у нас дел по горло. Не должны ли все наши усилия быть направлены исключительно на завершение этой постройки?

Это возражение нелегко отбросить. Однако если под строительством подразумевается не только сохранение голой жизни и удовлетворение насущнейших потребностей, но и переустройство духовного достояния, то прежде всех частных аргументов следует ответить: именно новое начало, именно новое основание делают защиту досуга необходимой.

Ибо один из устоев западной культуры (и допустим, быть может, слишком смело, что это новое строение задумано в западном духе — допущение это столь спорное, что можно прямо сказать: именно это и ничто иное сегодня подлежит решению) — один из устоев западной культуры есть досуг.  Так можно прочесть уже в «Метафизике» Аристотеля, в её первой главе. И история слова даёт схожий ответ: досуг по-гречески — σχολή, что вошло в латинский как schola, в немецкий — Schule. Таким образом, слово, которым мы обозначаем места образования и даже обучения, означает досуг. Школа — это не «школа», а досуг.

Разумеется, этот первоначальный смысл понятия «досуг» стал совершенно неузнаваем в программной бездосужности [Mußelosigkeit] тотального трудового мира; и чтобы освободить взор для постижения сущности досуга, необходимо преодолеть сопротивление — наше собственное сопротивление, порождённое переоценкой мира труда.

«Человек трудится не только ради того, чтобы жить, но живёт ради труда» — эту фразу всякий понимает сразу; ведь в ней выражено обыденное мнение. Нам трудно заметить, что здесь порядок вещей поставлен с ног на голову.

Но как мы ответим на другое изречение: «Мы трудимся, чтобы иметь досуг»? Разве мы не поспешим сказать, что именно здесь мир «вывернут наизнанку» и выражен совершенно перевёрнутый порядок вещей? Не должна ли эта фраза казаться человеку тотального трудового мира чем-то явным образом безнравственным, противоречащим основному закону человеческого общества?

Впрочем, ясности ради, мы здесь не сконструировали абстрактную парадигму — это изречение действительно было однажды сформулировано, а именно Аристотелем. То, что сказал это именно он — трезвый и, как полагают, столь всецело будничный реалист — придаёт фразе особый вес.

Между прочим, в буквальном переводе оно звучит так: «мы  лишаемся досуга, чтобы  иметь досуг». «Быть лишённым досуга» — для грека это и было словом, обозначавшим деловитость буднего дня — не просто его суетливость, но само будничное действование. Греческий язык имеет для этого лишь это отрицательное наименование — «не-досуг» (ἁ-σχολία), точно так же, как и латынь (neg-otium).

И далее: контекст, в котором встречается это аристотелевское высказывание о досуге, равно как и другое (из «Политики» Аристотеля), гласящее, что досуг есть стержень, вокруг которого всё вращается, — этот контекст, кажется, указывает, что здесь выражено нечто почти само собой разумеющееся; так что можно предположить: грек просто не смог бы понять нашей максимы «трудиться ради самого труда».

Не становится ли нам, с другой стороны, уже теперь ясно, что мы более не обладаем непосредственным доступом к изначальному понятию досуга?

Здесь, конечно, следует ожидать возражения: какое нам дело сегодня до Аристотеля? Мы можем восхищаться миром античности — но как она может нас к чему-либо обязывать?

Против этого можно было бы заметить: что к аристотелевской мысли о досуге на христианском западе примыкает, например, учение о vita contemplativa. Можно было бы сказать: здесь берёт своё начало различение между artes liberales и artes serviles, между искусствами «свободными» и «рабскими». Новая попытка возражения: но разве это различие сегодня интересно кому-то кроме историка? На это следовало бы возразить: всё же одна сторона этого различия по-прежнему время от времени предстаёт перед глазами каждого — когда, например, говорят о «рабском труде», не подобающем для святого досуга праздничного дня. Правда, кто сегодня вспоминает о том, что это словосочетание принадлежит двучленной связи, что перед нами здесь часть структуры, которая сама по себе вовсе не понятна; невозможно точно определить, что же такое, собственно, «рабский труд», иначе как через противопоставление его «свободным искусствам». Но что это значит: «свободные искусства»? Об этом ещё предстоит поговорить.

Можно, как уже говорилось, привести подобные соображения, чтобы показать, что Аристотель — не просто «Аристотель». Однако из таких исторических указаний нельзя вывести никакой обязательности, это несомненно.

На что же изначально было направлено наше внимание? Лишь на то, чтобы ясно заметить, насколько наша оценка труда и досуга отличается от той оценки, которая была самоочевидной для античного и также для средневекового человека; отличается настолько, что мы уже вообще не способны непосредственно постичь, что имели в виду древние, когда говорили: мы трудимся ради досуга.

Это различие, этот факт утраты непосредственного доступа к первоначальному понятию досуга предстанет перед нами ещё нагляднее, когда мы осознаем, насколько его противоположность — понятие и ориентир «труда» — захватила и удерживает почти всю сферу человеческого действия, да и самого человеческого бытия, и как сильно мы сами склонны признавать правоту притязаний, исходящих от образа «рабочего».

Говоря о «рабочем» здесь и далее мы имеем в виду не профессиональное обозначение в смысле социальной статистики; имеется в виду не определённый социальный слой, не «пролетариат» — хотя сходство названий не случайно. Скорее, слово «рабочий» имеет антропологический смысл; оно означает общечеловеческий ориентир. В этом смысле Эрнст Никиш говорил о «рабочем» как об «имперской фигуре», а Эрнст Юнгер под тем же именем «рабочего» создал образ-форму, которая уже начала формировать человека грядущего.

Воистину, здесь проявляется изменённое представление о самой сущности человека и изменённое истолкование самого человеческого бытия, выраженное в новом притязании понятий труда и рабочего — хотя, как и следовало ожидать, исторический путь этих изменяющихся оценок трудно обозрим и едва ли поддаётся детальному прояснению. Поэтому, если предстоит сказать нечто значимое, необходимо не ограничиваться историческими констатациями, но скорее погрузиться в глубинную основу философско-богословского учения о человеке.

Конец ознакомительного отрывка. Остальную работу с качественным оформлением в удобном для чтения формате PDF в можете заказать по адресу: alebaranow@gmail.com
Заказ возможен из любой точки мира.