Досуг

Джон лез по стене, крепко цепляясь за выбоины в камне. Ничего сложного, если так подумать: ищешь трещину в каменной кладке и ставишь туда ногу или цепляешься рукой. Ничего сложного, не сложнее, чем пробраться ночью в занятый французами город. Или замок. Джон мысленно усмехнулся. Маршал де Ре слишком плохо охранял собственные владения, чтобы не попытаться проникнуть туда незаметно. Джон мог бы воспользоваться предложением, переданным недавно святейшим епископом от имени маршала де Ре, взять ребят половчее, нанести визит в Тиффож, но зачем?

Не привыкший к мирной жизни, много лет проведший, захватывая Францию, а между делом ещё и успев усмирить бунт в Ирландии, Джон откровенно скучал во время перемирия. Ему хотелось что-то делать, составлять планы и осаждать города, завоёвывать. Англия выводить свои войска не спешила, в Реймсе, куда он иногда заглядывал, было скучно, французский двор пребывал в блаженной лени и умиротворении, никто даже не пытался кого-нибудь отравить и подсидеть, пользуясь передышкой в войне... В общем, ничего интересного.

Поэтому сейчас Джон, даже не удосужившись сменить алое котарди на что-то менее броское, сидел на окне покоев, выделенных святейшему епископу, и терпеливо ждал, когда же его наконец заметят. С улицы или из комнаты — неважно, хотя Джон бы предпочёл, чтобы из комнаты.

Святейший епископ сидел за столом, что-то читая в неровном свете свечи, и в причудливых бликах более походил на каменное изваяние, чем на человека. Храмовая статуя, по чьей-то прихоти поставленная здесь, в замке отъявленного чернокнижника. Это было даже забавно. Джон осторожно прислонился плечом к стене. Размазаться по камням, упав из окна, в его планы не входило, слишком нелепая получалась смерть.

Святейший епископ повернулся к окну, не иначе проверить, не зашло ли солнце окончательно, и не зажечь ли ещё свечи, и замер.

— Вы… — тихо-тихо, чтобы не привлекать внимание вездесущих слуг. — Как Вы вообще…

— Я, — усмехнулся Джон и спустил ноги с подоконника. — Неужели Вы не рады?..

Джон видел, как дрогнули руки, когда святейший епископ схватил его за котарди, силой затаскивая в комнату.

— Вы с ума сошли, messire! — рассерженной змеёй прошипел он, продолжая цепляться за дорогой бархат, будто Джон мог исчезнуть. В глубине его серых глаз плескался страх. Неужели Вы так за меня боитесь, святейший епископ? Что же Вы успели подумать, когда увидели меня в окне?

Всего на миг святейший епископ стал не храмовой статуей, человеком, с человеческими чувствами и эмоциями. Всего на миг, прежде чем отнял руки от бархата котарди и отступил на шаг.

К счастью, Джону был известен способ, как оживить эту статую. В некотором роде он тоже был алхимиком. По крайней мере, над одним телом у него получалось колдовать очень хорошо.

— Считайте, что я слишком соскучился, — мурчаще шепнул он, делая шаг. Святейший епископ пытался было отстранится, зашипеть, чтобы он соблюдал приличия, возразить, что их могут услышать, но Джону было плевать. Не зря же он пробрался в замок, влез в окно покоев, рискуя сорваться, переломанным и мертвым остаться на земле.

В дверь вежливо поскреблись, уточняя, всё ли у их преосвященства в порядке. Джон, заполошно целующий куда-то в шею, почувствовал, как напряглось тело под его руками, как бешено стучалось сердце в груди святейшего епископа. Сейчас, раскрасневшегося, с растрепавшимися волосами, его бы уже никто не посмел сравнить с храмовой статуей. Он предостерегающе положил руку Джону на грудь, не отталкивая, всего лишь останавливая, выдохнул и громко крикнул, не открывая двери:

— Убирайтесь прочь! И пусть кто-нибудь только попробует меня отвлечь.

Джон невольно засмотрелся на грозно сведённые брови, на поджатые губы. Сейчас, серьёзный, пытавшийся говорить спокойно, святейший епископ выглядел особенно прекрасно. Пытавшийся сосредоточится, пока Джон и не думал прекращать, наоборот, сильнее вёл по спине, крепче прижимал к себе.

— Продолжайте, messire, — шепнул святейший епископ, перестав чутко прислушиваться к тому, что происходило в коридоре. Джон тихо рассмеялся: будто благословение выдали, только что руку на голову не возложили. Много ли ему надо, чтобы продолжить? Нужно ли ему вообще чьё-то разрешение?

Он опустился в тяжёлое деревянное кресло, утягивая святейшего епископа за собой, не переставая беспорядочно водить по спине, по плечам, усаживая себе на колени.

Ну же, смелее.

Джон откровенно любовался, как пытается держать остатки достоинства святейший епископ, едва не мурчал от удовольствия, когда он привычным движением ерошил волосы, вёл по щегольской бородке, заставляя задрать голову, сам, будто благословением, припадая поцелуем к его губам.

Джон потянул сутану вверх. У них мало времени, хозяин замка в любой момент может зайти в покои. Джон не сомневался, маршал де Ре не будет утруждать себя стуком. Не сейчас, когда речь идёт о безопасности похищенного им епископа. Мало ли, что может сделать этот варварский английский маршал. Джон усмехнулся, легонько прикусывая шею, слыша сдавленное шипение. Например, совратить одного святейшего епископа…

Который, в общем-то, и сам не против. Кошон послушно приподнялся, позволяя задрать сутану еще выше, забраться рукой под камизу, нашаривая завязки так мешавших сейчас брэ и шоссов, сам потянулся к ремню на котарди Джона, ослабляя его, приник губами в поцелуе, прикусывая нижнюю губу. Джон только усмехнулся, добираясь до того, чего никому было не позволено, до того, чего не касался, кажется, ни один из смертных. На пробу он провёл рукой по члену, легко, едва касаясь. Колец он снять не удосужился. Джон знал, как они холодят сейчас нежную разгорячённую плоть, заставляя святейшего епископа с шипением выдыхать, не то от боли, не то от удовольствия, выгибаться, ёрзать на коленях, пытаясь то ли отстраниться, то ли очутиться ещё ближе. Джон поддерживал его под поясницу, а сам, задрав голову, любовался мучительным изломом сведённых бровей, румянцем, залившим до ворота сутаны, тем, как прилипли к мокрому лбу растрепавшиеся волосы.

Кошон требовательно положил, возложил практически, большой палец на губы, заставляя разомкнуть их. Джон мазнул языком по пальцам, вбирая их в рот, прикусывая и тут же смазано вылизывая, цепляя зубами неснятый перстень, символ епископской власти. Он знал, на другой руке, той, что развязала сейчас завязки брэ и вела по его члену, у святейшего епископа совсем другое кольцо: перстень с изумрудом, символом чистоты и святости, подаренный Джоном. Перстень, почти до боли холодивший нежную кожу, но это ощущалось так идеально, как не ощущалось ничто больше. Весь святейший епископ сейчас, на коленях Джона, был идеальным, правильным и прекрасным, какой идеальной и прекрасной не была ни одна фреска, ни одна самая совершенная статуя в мире.

Не иначе, как чудом смогли они излиться, не испачкав одежду хоть сколько-нибудь значительно. Не иначе, как чудом успели они, хоть сколько-нибудь значительно почиститься.

Услышав в коридоре гулкие шаги подкованных сапог, Джон нехотя разорвал поцелуй, отпуская святейшего епископа. Сам он, впрочем, с самой наглой усмешкой, на которую был способен, остался сидеть в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу.