Достогоголи

—вы снова молитесь ночью? Брат Феодор, у вас так и сил не останется на послушания..или же это епитимья у вас?

Монах, в черном одеянии, стоящий на коленях перед Престолом, чуть вздрогнул и повернулся к послушнику, держа свечу перед лицом, чтобы хоть что-то увидеть в темноте.

—Не надо ко мне на "вы". Я уже просил. А ты кажется новенький у нас... Кажется, брат Николай, да?

—Да, я пока послушник, и несмотря на две недели, проведенные здесь, не могу привыкнуть к вашим.. То есть твоим стояниям по ночам. Зачем это нужно?

Фёдор, в постриге Феодор, поднялся с колен, которые знатно затекли и вздохнул.

—Слушай.. Алтарь — не подходящее место для разговоров. Особенно вовремя молитвы. Я почти закончил, а ты меня сбиваешь..

Уловив раздражение в голосе малознакомого монаха, Николай слегка улыбнулся. Те редко пересекались — послушаний столько, что за целый день и присядешь редко, а после долгие службы и долгожданный сон. Однако иногда мучаемый бессонницей Гоголь приходил в храм и какое-то время присутствовал при ночных молениях монаха Фёдора. Тот молился тихо, словно под нос себе шептал, что иногда раздражало, и, утомленный долгими посиделками, Николай все же уходил. Интересно, сколько таких ночей провел Фёдор? Как-то Яновский задал вопрос кому-то из более знакомых монахов и ему объяснили, что Достоевский готовится к великому подвигу — схимничеству.

—Ох, извини —Гоголь склонил голову в знак сожаления и быстро протараторил — я просто не понимаю.. Зачем такие жертвы, если Бог видит сердце каждого? Разве ему нужны такие жертвы? Нам тем более они не нужны..

Федор вздохнул и закрыл Псалтирь, перед этим положив туда записки с именами за упокой.

— хорошо, пойдем со мной.

Келья будущего схимника оказалась примером аскетизма: никаких излишеств от слова "совсем". В келье был угол с иконами Христа Вседержителя, Казанской иконой Божьей Матери, Ангелом Хранителем и с еще каким-то святым. Она была потемневшая и послушник не разобрал кто там, а спрашивать не стал, а то еще чего доброго, Достоевский подумает, что Гоголь неуч. Еще чего.

 Около небольшого окна стояла железная кровать, а судя по тому, как идеально она заправлена — монах Феодор тут бывает редко. Возле кровати стояла тумбочка и шкафчик, где сквозь стеклянные дверцы были видны томы каких-то книг и толстые старые тетради. В другом углу комнаты стояли стол с настольной лампой и табурет.

Усадив туда Николая, Фёдор вздохнул:

—а теперь повтори свой вопрос, пожалуйста. Что тебе непонятно?

—Просто... Неужели тебе нравится изнурять себя бессонницей? Или же тяжким трудом, когда ты мог стать кем-то.. По твоему образованию. Я слышал, что у тебя за плечами было прекрасное будущее, а вместо этого ты пошел сюда. Зачем? Доказать Богу, что ты сто‌ишь Его Царствия Небесного? Будто Он сам этого не видит?

—Будь у меня блестящее будущее, Он бы и не увидел. У меня много грехов и его задатков, которые при "блестящей", как ты выразился жизни в миру, могли бы стать помехой многим. И неважно что ты слышал. Ты ничего не знаешь, и не узнаешь, потому что постригаясь в монахи, мы даже от имени своего отрекаемся. Мне всего двадцать шесть лет, а я уже не помню как меня звали раньше, хотя в монастыре провел не так много..Только фамилия от мира и осталась. Зачем нужна эта жертва? А может быть это и не Богу жертва. А мне самому. Это мне нужно, это я себе доказываю и для себя стараюсь, для благости души своей. Для совести.

Николаю показалось, что этот монах не так зауряден как остальные. И говорит, словно с сожалением и укором себе. Что же он натворил, что решил себя заточить здесь?

—Послушай, Федь..

Николай встал со стула и подошел к парню, который отшатнулся от того, однако Яновский успел ухватиться за скуфью и стащить ее с головы Достоевского. Оказалось, что у Фёдора весьма шикарные темные волосы. Пусть пока и запутаны и грязноваты у корней, все равно красивые и прекрасно сочетаются с его глазами.

—не трогай и не подходи.

Достоевский попытался выхватить головной убор из рук Николая, но тот не дал.

—А ты красивый. Небось и невеста была? Или разбивал сердца направо-налево?

— издеваешься? — скривился в злости Фёдор и оттолкнул вновь приближающегося Николая и отвёл взгляд — отойди.

—Погоди-ка...

Тут Николая осенило. Зажав рот рукой, послушник скрючился в приступе смеха, пытаясь не разбудить весь монастырь своим хохотом.

—Так ты у нас... По мальчикам, да? Боже, грех-то какой... А в мужской монастырь зачем пошел? Тут парни красивее, а? А сколько ты уже сдерживаешься, чтобы не касаться к себе при виде какого-нибудь хорошенького послушника, представляя его под собой? Ну или над собой, извини я не знаю, как ты себя позициони...

 Резкая и обжигающая боль в щеке не дала договорить — Достоевский влепил Николаю сильную пощечину. В келье воцарилась тишина.

—Уходи — наконец прохрипел растрепанный Фёдор, забирая злосчастную скуфью,—уходи и больше не попадайся мне на глаза.

—Зря ты так..

—У-хо-ди.

Николай сделал несколько шагов к выходу из кельи, а после внезапно кинул взгляд на иконы. Ухмылка скользнула по губам и Гоголь резко подскочил к монаху, прижав того к стене.

—Я ведь прав, да? — Яновский уткнулся сопротивляющемуся монаху в шею и сжал его талию рукой. Ого... Так он и не ест ничего толком, ибо откуда тогда такая худоба?

—Пусти..— Достоевский зло стукнул кулаком в плечо послушника, на что тот лишь хихикнул

—Значит прав. Феденька.. Расслабься, прошу тебя. Я не хочу над тобой издеваться. Я просто хочу тебя поцеловать

Достоевский остановился на какое-то время и за эту секунду, Николай успел примкнуть к его губам. Фёдор тихо хмыкнул и расслабился, поддаваясь в объятия.

Дыхание участилось, когда чужая горячая рука провела по телу сквозь одежду и прижала к себе. Сердце неистово билось и Фёдор зарылся пальцами в пушистые светлые волосы послушника, слегка сжимая. Боже, да он сейчас чувствует себя так, как будто прыгает в пропасть. В большую пропасть и сердце сжимается так, как будто сейчас все клапаны схлопнутся и парень задохнётся. От чужого языка в своем рту Фёдор вспыхнул и замычал чуть громче, тут же заставляя себя замолкнуть. Как же хотелось этого.

Вспомнить ту самую первую и последнюю ночь блаженства, когда страсть захватывала и сводила тело приятной негой и истомой. Когда хотелось этих поцелуев и ласк, когда тела сливались воедино, было невыносимо жарко и ох уж этот контраст температур, когда на разгоряченной коже таял лед, водимый чужой рукой по груди.. Снова хотелось ощутить на себе этот похотливый и хитрый взгляд, разноцветных глаз... Да, у того парня была гетерохромия и...

Брюнет открыл глаза и напоролся на тот самый похотливый взгляд. Вот же..

 Николай скульнул и согнулся пополам от удара в живот. Фёдор поспешно вытер губы и сел на табурет.

—Годами я замаливал свой грех содомского прелюбодеяния, как вновь появляешься ты и все рушишь...

—Значит не забыл меня? —Николай усмехнулся — долго же ты вспоминал. А ты все так же страстен и все так же до жути принципиален. Оо.. Уже светлеет. Прощай, мой святоша, больше ты меня не увидишь.

"Действительно. Николай где-то умудрился напиться и полез к какому-то молоденькому монаху, после чего этот инцидент предался огласке по всему монастырю и Яновского отлучили от монастыря. Но если все закончилось б так мирно, то я бы и забыл о той истории, тем более прошло более трех лет. Напоследок, Николай подошел ко мне, так как я присутствовал на этой церемонии и прижал к себе. Я не сопротивлялся, напротив, сам поцеловал его. Нас изгнали вместе и отлучили от Церкви на пять лет. Но епитимья меня не тяготит — я за границей вместе с моим мужем Николаем Гоголем-Яновским"

—Снова мемуары свои пишешь, м?

В кабинет просунулась мохнатая сонная голова — чай уже остыл, я тебя жду, летописец.

—Иду, Душа моя.