Достаточно хороша
Дана Ида1
– Гордость – знание себя, что бы ни сказали другие. Это – внутренняя опора, которой ты пренебрегаешь.
Голос мастера натянут как струна. Каждый шаг раздается эхом в опустевшей студии. Не в силах сглотнуть от напряжения, стою по струнке, отражаясь во всех зеркалах.
Общий свет уже выключен – только огоньки фонарей за окном едва разбавляют мрак, стелясь на полу темно-оранжевыми полосами. В комнате еще тепло. Похолодевшей кожей чувствую жар, оставленный другими балеринами. Все уже помылись, переоделись и разъехались по домам. А я…
Мастер круто поворачивается на каблуках. Усилием воли стараюсь подавить дрожь. Все называют ее «мастер», считая, что именно она лепит каждую балерину, как голема: из глины и грязи. Она дает нам будущее. Требуется лишь усердие, послушание и полная самоотдача.
По спине у меня бежит холодная капля пота. Ноги привычно гудят, охваченные тремором. Урчит желудок, он сжат как кулак. От волнения боюсь даже шевельнуться и стараюсь следить за мастером по звуку шагов и шелесту одежды.
Мастер носит только черное. Как правило, короткое легкое кимоно со свободными рукавами. Каждый взмах руки делает ее похожей на большую хищную птицу. Вот она, вьется надо мной. Вдруг у самого уха раздается строгий голос, он тихо спрашивает:
– А знаешь, как ты выбиваешь опору у себя из-под ног? – и после недолгой паузы: – Нет? Спроси меня.
– Я не… – подаю голос я. – Как?
– Ты оглядываешься по сторонам.
Изображая меня, мастер широко раскидывает руки. А затем, поднявшись на самые цыпочки, начинает вертеть туда-сюда головой, притворно качаясь и теряя равновесие. Рассматривая пародию на себя, только молчу, мечтая оказаться подальше. Выпить стакан холодного клубничного молока, принять горячую ванну. Встретиться с Артемом…
2
– Утром кастинг, а ты не в теле, – голос мастера выдергивает меня из фантазий. – Твои глаза вечно скользят, ища одобрения. Посмотри-ка на меня.
Пальцами она приподнимает мне подбородок. С ней трудно встречаться глазами. Лицо ее заострено, сухие губы сжаты в одну линию. Короткие седые волосы, как иглы, уложены назад. Бледно-голубые глаза вонзаются битым стеклом. Это лицо я видела перед собой так часто, так близко. И никогда не переставала бояться его.
– Я здесь, и больше ничье мнение тебя волновать не должно. Готова?
Тут же встаю в исходную позицию. Пятки сведены, носки врозь. Руки округлены чуть выше пояса, кисти направлены друг к другу, локти отведены от корпуса. Плечи расслаблены – по крайней мере, должны быть.
– И раз-два-три-четыре… – повысив голос, командует мастер.
Словно марионетка, тело само приходит в движение, ведомое ритмом голоса. Оно принадлежит мастеру, а не мне. Воздушный танец рождается болью.
– Что ж, – жестом останавливает меня мастер. – К технике не придраться. Но ни намека на чувственность, артистизм. Ты танцуешь из-под палки. Ничем не лучше заведенной куклы.
Закончив серию, украдкой восстанавливаю дыхание, невольно подвигаясь поближе к двери. Острый глаз мастера тут же это замечает.
– Мы не уйдем отсюда, пока я не увижу то, чем завтра смогу гордиться. Готова? – спрашивает она по привычке, выбора нет. – И раз-два-три-четыре…
3
Жизнь это танец. Так считает мастер. Все детство, пока росла и училась, я слышала: «Если претендуешь на первые роли в театре и в жизни, придётся много трудиться. Да, много. Намного больше остальных. Готовься, это будет адовый труд. Но что не требует усилий – не заслуживает усилий. Чтобы иметь право гордиться собой, важно всегда быть на высоте».
Сегодняшний вечер, плавно перетекший в ночь, в который раз показал: между словом и делом у мастера не просочится и лезвия. Она дожимает все соки. Она любит адовый труд.
– Отлично. Динамикой я довольна. – Услышав в голосе мастера удовлетворение, я выдыхаю и чуть не падаю на пол, но преждевременно. – Не забудь, есть еще статика.
Только не это. Упражнение с зеркалом. Как и каждая балерина, украдкой я сравниваю себя с другими. В раздевалке и во время упражнений. Во сне и наяву. Именно поэтому избегаю своего отражения: оно несет так много неуверенности, сомнений и неудобств.
– Гордость – это… – растягивает мастер, ожидая ответа.
– Знание себя.
– Вот именно. Расскажи-ка мне, что ты видишь.
«Измученную девятнадцатилетнюю выпускницу балетной академии, исполняющую несбывшиеся материнские мечты», – мысленно докладываю я. Конечно, ничего подобного вслух сказать не смею.
– Черный гимнастический купальник…
– Твоя одежда – это ты? Попробуй еще.
– Пучок волос.
– Научись смотреть на себя поверх одежды и прически. Попробуй еще.
По очереди называю все, что знаю о себе. Русые волосы, голубые глаза. Рост сто семьдесят, вес сорок восемь. Океан усталости, шумящий глубоко внутри.
– Твоя внешность – только фантик, – поправляет мастер. – Главное то, через что ты прошла. Завтра ты должна нести в себе гордость. В каждом движении, поняла? И тогда ты однажды станешь прима-балериной.
Наконец, мастер отворачивается и идет к двери, позволяя мне подрасслабиться, отпустив мышцы живота и ягодиц.
– Потренируйся еще, – бросает она, доставая связку ключей от студии и вешая на балетную палку. – До завтра в десять!
На прощанье мастер посылает мне воздушный поцелуй, не лишенный материнской нежности. Тяжелая дверь за ней закрывается. Я могу упасть на пол и заскулить. Нет сил даже злиться. И ведь маме не пожалуешься.
4
Домой пойти я не могу, поэтому просто лежу на деревянном полу и смотрю в потолок, благодарная возможности отдыха. «Потренируйся еще», – говорит мастер, а мне бы доползти до горячего душа. Она хочет, чтобы я была лучшей. А я… А я – это я.
Шум мотоцикла за окном дарит надежду и прилив сил. Это Артем. Он приехал, как почувствовал. Или мы договаривались о встрече? Уже и не помню.
Тяжело поднявшись, подхожу к окну. Выглядываю из-за тюля. Ранняя осень играет листьями на опустевшем тротуаре. Вокруг ни души. Артем стягивает с себя подшлемник и наводит марафет, зачесывая назад прилипшие ко лбу блестящие черные волосы. Потягивается и смотрит в телефон. Достает из пачки сигарету, затягивается.
А я все еще любуюсь им из укрытия. Артем – мой бунт против целого мира балета. Моя полная противоположность. Про таких говорят «плохой парень». Обманчивое первое впечатление: на самом деле он обходительный и очень мягкий.
Мы встречаемся редко, тайком и только у него – я никогда бы не решилась познакомить его с мамой. «Вы – разного полета птицы», – сказала бы она. Но все это чушь и снобизм.
Наскоро переодевшись и даже не приняв душ, выбегаю к нему. И вот мы уже набираем скорость: городские огоньки размывает по бокам, а широкая спина Артема прикрывает от ветра. Выезжая на автомагистраль, разгоняемся еще. Тоненькая танцевальная мелодия в голове теряется в рыке металлического зверя.
Закрываю глаза. Каждый поворот, наклон – мне кажется, мы вот-вот упадем. Но мы живы и едем дальше. Вот она, свобода на грани падения и одновременно – чувство крепкого равновесия. Хочется отпустить руки и отдаться ночному полету. В эту минуту я забываю о мастере. О завтрашнем кастинге. О гордости, которой в себе не ощущаю.
5
– Наберу тебе ванну, – предлагает Артем, чуть только переступаем порог его квартиры.
Точнее, гаража. По словам Артема, он провел здесь все студенческие годы (за что его и отчислили). Строил по кирпичику. Здесь все сделано с любовью и потому куда уютнее, чем у меня дома. Мягкий свет, плюшевый ковер. Диван и рабочий стол, заваленный инструментами и свернутыми картами России и мира. Крошечная душевая с ванной. Не хватает только панорамных окон.
Пятнадцать минут, и ванна готова. Горячая, очень горячая вода и полбутылки пены – все как я люблю. Выключаю свет в душевой. Погружаюсь постепенно, отдавая воде всю боль. Закрываю глаза и на этот раз окончательно теряю счет времени.
– Ты как там? – доносится голос Артема из соседней комнаты. – Ужинать будешь?
Выныриваю, в первую секунду не понимая, где нахожусь. Кажется, мне приснился кошмар. Каменные лица жюри, я падаю перед всеми, мастер кричит, ее черная фигура разбивается на осколки. Снова слышу голос Артема. Он спросил, как я там? И правда, как я?
– А есть овощи? – кричу я, открывая глаза. – Или грейпфрут?
Голос Артема теперь совсем близко и раздается из-за двери:
– Грейпфрута нет, – отвечает он и тихонько прибавляет: – Держись, детка.
И тут меня прорывает. Я держалась до последнего и выдержала, почти. Кастинг через несколько часов. В уже остывшей ванне начинаю рыдать и бить ладонями по воде, брыкаясь и крича сквозь слезы: «К черту! К черту балет, к черту мастера!»
Артем заходит ко мне, отворачивает рукава своей толстовки. Нагибается и молча подгребает меня к себе. У него на руках я чувствую себя маленьким и беспомощным орущим ребенком. И до чего же хорошо выплеснуть, наконец, эту боль. Позволить себе хорошенько выплакаться.
– Все хорошо. Все в порядке, – продолжает шептать Артем, укладывая меня на узкий диван. Накрывает двумя одеялами, выключает свет и ложится рядом.
– К черту кастинг, к черту гордость, – всё тише и тише чертыхаюсь я, а Артем только поддакивает.
– Конечно, – мягко соглашается он. – Вот заработаем денег и уедем с тобой, будем кататься… Весь мир увидим…
– Уедем. Увидим, – соглашаюсь я, засыпая в его руках и тихонько бормоча себе под нос: – К черту все.
6
Остаток ночи провожу без снов и даже не шевельнувшись. Словно в темной и теплой медвежьей берлоге. Напитываюсь, наполняюсь силами.
Очнувшись на диване несколько часов спустя, по привычке потягиваюсь и прохрустываю суставы: шеи и спины, стоп и поясницы. Сладко зеваю – и вдруг подскакиваю, хлопая глазами. Сердце бешено колотится. Смотрю на электронные часы. Слепой черный циферблат. Они разрядились, будильник не сработал, я проспала.
Вскакиваю с дивана. Вокруг темно. Гаражная дверь закрыта и не пропускает дневной свет. Сколько времени? Зову Артема. Его нет. Бегу в ванну, поскорее натягиваю трико и майку и вылетаю наружу.
Мотоцикла Артема нигде нет. Кругом гаражи, гаражи, гаражи. От них кружится голова. Бледное солнце выглядывает из-за туч. Оно уже высоко. Несомненно, я проспала событие, к которому готовилась пятнадцать лет. Сломя голову бегу к дороге, наугад.
Выбравшись на трассу, понимаю, что в спешке оставила рюкзак с телефоном. Бегом возвращаюсь обратно. Дверь захлопнута.
«К черту балет!» – вспоминаю свои вчерашние слова и не верю, что могла такое сказать. Ну уж нет, я не позволю делу моей жизни ускользнуть от меня из-за минутной слабости. Я доберусь и выступлю во что бы то ни стало.
Снова выбегаю на полупустую загородную дорогу, начинаю голосовать. Одна за другой машины проезжают мимо. Но я не теряю надежды, хоть на глаза и наворачиваются слезы отчаяния. Слышу, вдалеке тарахтит мотоцикл, с каждой секундой увеличиваясь и обретая очертания. Щурюсь, не в силах разглядеть.
– Артем? – шепчу обветренными губами. Мотоциклист тормозит, съезжая на обочину в пыль.
– Ты спятила? – кричит знакомый голос, не снимая шлем. – Чего творишь?
– Время, скажи мне время!
– Десять двадцать три, – отвечает Артем, глянув в телефон. – Я за твоими дурацкими грейпфрутами поехал, а ты…
– У меня полчаса назад начался кастинг!
Секунду-другую Артем соображает. Наверное, вспоминает наш вчерашний разговор: «К черту, уедем». Машины проносятся мимо. Время замирает и растягивается. Я отражаюсь в его шлеме, тревожная и растрепанная.
– Так чего стоишь, запрыгивай! – спохватившись, кричит Артем и передает мне свой шлем.
7
Аккуратные и ухоженные, балерины в белых пачках и тоненьких колготках, с безупречными прическами и макияжем смотрят на меня как на чучело, прибежавшее к ним в раздевалку с огорода. В их глазах я читаю: «Вот она, гордость мастера! Вы посмотрите». А может, мне только кажется.
Но мне уже все равно. На ходу переобуваюсь в пуанты из шкафчика, даже не переодевшись из запачканных дорожной пылью лосин. Бегу мимо сокурсниц и уже в дверях сталкиваюсь с черной фигурой. Лохматая и взвинченная, как и я, мастер вне себя от гнева:
– Ты опоздала! Что происходит? – голос ее срывается, а холодные ясные глаза чуть не выскакивают из орбит. За всю жизнь я не видела ее такой ни разу.
Не говоря ни слова, силой протискиваюсь через дверной проем и без стука вбегаю в зал. Шумно и с облегчением вздыхаю. Жюри все еще тут, в полном составе. Они сидят за столом, внесенном в студию специально для них. Пьют сок и переговариваются.
«Они – такие же люди как и я», – подбадриваю себя. Да, я могла бы начать оправдываться. Мол, опоздала, проспала. Могла бы придумать нелепую историю о спасении котенка с дороги, бабушки с дерева. Или наоборот, в голове все смешалось.
Вместо поиска и подбора нужных слов просто здороваюсь и подбегаю к знакомой старенькой стереосистеме, ставлю нужную композицию. У меня есть один шанс. «И раз-два-три-четыре» – командую про себя, не глядя на жюри.
Это – мое тело, отточенное столькими тренировками. Это – моя мелодия, мои движения, сложенные в танец столько раз. Я занималась ежедневно на протяжении пятнадцати лет. Да, я хотела сдаться. Я проспала, допустила ошибку. Но я приехала. И я горжусь собой.
Поток этих мыслей выражается и льется через танец. Закончив, не делаю даже положенного реверанса, поклона с приседанием. Называю свою фамилию, благодарю и выбегаю вон.
8
Артем дожидается снаружи. Когда он не за рулем, мир возле него расслабленный и неспешный. Но сейчас даже он нервничает. Я вижу это по тому, как он затягивается сигаретой и покачивается, стоя задом к мотоциклу и опершись о него одной ногой. С разбега падаю ему в объятья.
– Ну, как все прошло?
– Успела! – выдыхаю ему в шею.
– А я уж надеялся, ты наконец-то покончишь со всем этим, и мы поедем по миру, – смеется Артем. – Точно не завалила?
– Может, и завалила, – тоже смеюсь я, прямо гора с плеч. – Но я сделала, что могла.
– Горжусь тобой, малышка. Ну что, поехали?
Я оборачиваюсь к зданию студии и вижу мастера у дверей. Она молча наблюдает за нашими телячьими нежностями. Отрываю руки от торса Артема и поворачиваюсь к ней, идущей навстречу.
– Так вот кому я обязана опозданием моей дочери?
– Мама, это Артем, – киваю я. – Артем, это моя мама. И мастер академии, где я учусь. Училась…
И тут до меня доходит: долгие годы учебы под этой крышей позади. Я кидаю взгляд на здание и снова начинаю смеяться, легко и полной грудью. Теперь у меня снова будет мама, а не «мастер»…
– Что же тут смешного? – строго спрашивает она и с силой пихает мне лист. – Ты последняя.
– Я прошла? – смотрю я на заключение жюри, и удивлению моему нет предела. – Пусть далеко не безупречна, кажется... Я достаточно хороша.
Поворачиваюсь к Артему. Лицо его непроницаемо. Он явно пытается совладать с тяжелыми эмоциями: раз поступила, я продолжу заниматься балетом. И не поеду с ним путешествовать. По крайней мере, пока.
– У тебя глаза мамины, – выдавливает он из себя, грустно улыбаясь.
– Кажется, я вас всех разочаровала? – бодро спрашиваю я, на что мама лишь закатывает глаза. – А пойдемте поужинаем вместе? Отметим чем-нибудь сладеньким и калорийным!
Оба они ворчат и препираются, каждый о своем. Но у меня на этот счет есть собственное мнение. Взяв обоих под локоть, иду по тротуару: светясь от гордости и прижимая список поступивших поближе к груди.
