Допрос.

Сандроне:: «У меня нет рта, но я должен кричать.»

#хэдканон

Тусклая лампочка подвального помещения освещала поросшие плесенью стены, нервно подрагивая. Влажный, затхлый запах въелся в стены и укоренился в воздухе, а посредине комнаты располагался лишь стол да два стула. Где бы солдат ни очнулся, отношение к заключённым здесь было особенно жестоким.

— «Начинаем допрос.» —

Бедняга хотел кричать, но не мог — из зашитого рта донёсся лишь слабый стон; пара кровавых подтёков от свежих ран капнули на металлический стол. Вырезанный язык и зашитые губы — такова была цена, которую солдат-предатель заплатил за распространение секретной информации под давлением убийства. Лучше бы молчал. Следователь, по всей видимости родом из Фонтейна, протянул немому лист бумаги и ручку — жест, хоть и был выполнен во благо допроса, нёс в себе едва ли не издевательскую насмешку. Мол, лишился рта — пиши.

— «Первый вопрос. Какое отношение вы имеете к организации Фатуи?» —

Холодный голос следователя не оставлял ни капли сожаления; в нём читался лишь холодный расчёт. Неудобно поёжившись, солдат Фатуи протянул дрожащую руку к ручке и стал писать ответ. Буквы скакали по линии, а почерк был рваным и отрывистым, едва читаемым. И всё же, ответ можно было разобрать.

— «Я был подчинёным Седьмой Предвестницы, Сандроне. Рядовой солдат-разведчик. Ослушался приказа, струсил. На меня надавили, и я рассказал врагам то, чего не должен был.» —

Снова тихий, едва ли нечеловеческий стон — по подбородку немного стекали капли крови, смешанные со слюной. Самым отвратительным было то, что при всей болезненности, такая травма не являлась смертельной. Последовал следующий вопрос. 

— «Это с вами сделала она?» —

Солдат кивнул, о чём моментально пожалел, всеми силами сдерживая вырывающийся наружу кашель. Он быстро понял, что в его положении следовало двигаться как можно меньше. Порванный рукав военной формы вытер с подбородка кровавую субстанцию — зрелище больше походило на пену, которая исходила от пасти собаки, когда та цеплялась в жертву мёртвой хваткой.

— «Мы собираем информацию против Фатуи. Расскажите подробнее о том, что с вами случилось.» —

По всей видимости, человек, с которым общался солдат, был настроен против организации, которая смела применять столь бесчеловечные пытки в отношении военного предательства. Впрочем, пусть Средневековье давно уже минуло, самосуд и линчевание всё ещё имели место быть во многих организациях. Однако, с ответом немой не спешил — один раз он уже поплатился за распространение информации третьим лицам. Но и незнакомец идти на поводу жалости не собирался. 

Чёрная рука в перчатке потянулась через стол, ухватив свисающий с уголка рта конец нити, издевательски покручивая его на пальце. Понимая, что если он не ответит, то вновь испытает всю боль от процедуры накладывания швов наживую, солдат лихорадочно схватился за ручку.

— «Операция. Я провлил разведоную операцию. Меня помйали при исполнении и угрожая убить застаавили рассказать план по лииквидации некотрых особ, отчего операция потерпела пора?ение. По возвращению Седьмая вызала меня в свою мастерску. Меня «наказали». От боли я потерял созание и пришел в себя здесь.» —

Текст был написан хаотично и лихорадочно, явно рукой того, кто был до смерти напуган; многие буквы были пропущены в спешке и страхе. И тем не менее, контекст был понятен — сболтнул лишнего.

— «Что именно вы рассказали тем, кто взял вас в заложники?» —

Последовал холодный вопрос от следователя, на чьём неподвижном лице не предвиделось ни йоты эмоций. Заключённый нервно сглотнул, вот только вместо успокоения это повлекло за собой громкий стон и невероятно болезненный кашель — как-никак, глотать без языка довольно сложно. На коже вокруг губ проступили явные надрывы, а с окровавленной нити на бумагу упали еще несколько багровых капель. Стоило пальцам следователя потянуться в направлении нити, как напуганный и скованный болью солдат принялся писать поверх залитой кровью бумаги. 

— «План по дези***рмации учёных из инс****та натурфи**сфии. Согласно нему, я д***ен был втерется в дове*** некоторых лиц из отдела механки и узн*ть информа*** о тхно**гии автомотизации фонт***ских меков, после чего устр*нить обоих ученых.» —

Прочитать текст в этот раз было ещё труднее, ведь пропитанная кровью бумага едва ли годилась для допроса. Следователь поднял холодные глаза на дрожащего от боли солдата, пытаясь уличить там хоть что то — но единственная эмоция, которая читалась на его искалеченном лице, был животный страх.

А трусов Сандроне не терпит.

Словно потеряв сознание на месте, тело следователя обмякло на железный стол, а голова закатилась назад, роняя фонтейнскую фуражку и обнажая шарниры шеи. Значит, эмоций в его глазах не было не потому, что это был бездушный человек — а потому, что это был и не человек вовсе.

— «Знаешь, а я хотела дать тебе шанс на искупление. Остался бы в живых, пусть и без языка. Но проверку ты провалил.» — 

До боли знакомый голос донёсся из-за спины. Солдат боялся повернуться — он знал, чьё лицо увидит за спиной. Весь этот спектакль с допросом был его шансом на искупление; если бы тот сохранил информацию в секрете, возможно, остался бы в живых. Из зашитых окровавленных губ донеслось что то, отдалённо напоминающее «убейте». Что в последствии и было сделано нажатием на курок револьвера, приставленного к виску.

Одна из главных причин, почему Сандроне смотрит на живых людей с презрением — в отличие от бездушных кусков фарфора и металла, они могут предавать.