Доппельгангер [конец]
У него борода, как у Деда Мороза — длинная-предлинная и густая. Из-под неё даже не видно массивного креста, но его толстая цепочка угадывается сбоку на шее. У Вани вообще нет никакого креста, никогда не было: он так и не спросил в письмах к матери, был ли крещён. Он останавливается напротив отца Андрея, и смотрит на алюминиевую кружку в его руке — в такой смертникам разносят воду и чай.
Не поднимая глаз, Ваня негромко спрашивает:
— Вам же передали? Ну, мою просьбу…
— Передали.
— Мне снять рубашку? — он дёргает робу за воротник.
Отец Андрей оценивающе смотрит в кружку, потом качает головой:
— Тут не так много.
Ваня кивает, и замирает в ожидании указаний: наверное, нужно делать что-то определенное? Но священник ничего не просит, только делает сам: перекрещивает его широким жестом и с тихой торжественностью произносит:
— Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Ваня поднимает голову, пытаясь поймать взгляд напротив, чтобы спросить: а ему?.. А ему что делать? Отец Андрей, будто ничего не замечая, начинает читать какую-то молитву себе под нос, и в то же время для Вани, а Ваня, как не вслушивается, не разбирает ни слова. Он неловко мнётся перед батюшкой, ощущая себя огромным неуместным предметом мебели — хочется уменьшиться, испариться, слиться с каменными стенами, — но чем больше священник кружит вокруг него, что-то зачитывая и как-то перекрещивая, тем огромней себя ощущает Ваня. В конце концов, ему кажется, что он раздувается до такой степени, что перестаёт умещаться в камере — становится большим, как это пространство комнаты. Или ещё больше — как Бутырка. Или, может, таким необъятным, как собственные грехи.
И вдруг в лицо прилетают ледяные брызги — отец Андрей сказал «не так много», а по ощущениям, словно окатил из ведра. Ваня прикрывает один залитый глаз, пробуя рассмотреть происходящее вторым, но тут из кружки прилетает снова. А священник, тем временем, говорит:
— Крещается раб Божий Иван, во имя Отца… и Сына… и Святаго Духа. Аминь, — на «аминь», как на завершающий аккорд, он обливает Ваню остатками.
Холодная вода, стекая по волосам, забирается струйками под воротник робы, и Ваня зябко ёжится, начиная стучать зубами. Здесь, в тюрьме, и без того холодно из-за каменных стен, и всё ещё не заработало осеннее отопление — ощущения от ледяной воды, как от закаливания на морозе. И почему-то никаких других ощущений нет. Ваня не чувствует обещанного ему православного облегчения, хотя один из конвойных сказал, что крещение смывает с человека все прошлые грехи, делая его обновлённым и чистым, как лист. Обновления не случилось: он всё ещё ужасен, порочен и жесток, и его преступления висят на нём, налипшие на душу, как куски грязи, он ощущает их физически, и даже иногда представляет, как пытается отодрать руками. Всегда не получается.
В последнее время Ване всё больше кажется: то, что он сделал с девушками, он, на самом деле, сделал с самим собой. Он запаян в собственную историю, засунут в дерево, облит мёдом, и теперь память о сделанном липнет к нему, как рой пчёл. Он подвешен за ноги над чаном воды и не может вытащить головы — захлёбывается от ужаса. Он нанизан на каждое из своих действий, как на бамбук, и каждая рана бесконечно кровоточит. Может, есть приговоры хуже, чем смертный: их выносит человеческая память, и теперь Ваня обречён до конца своих дней в мыслях проживать одни и те же истории.
Одни и те же истории.
Одни и те же.
Холодные капли продолжают стекать по лицу, Ваня делает усилие, чтобы не смахнуть их рукой и не протереть от влаги глаза. Он, дрожа, только складывает руки на груди, обнимая самого себя — пробует согреться. Доставая из складок рясы маленький алюминиевый крестик на тонком шнурке, батюшка надевает его Ване на шею:
— Прими печать дара Духа Святаго.
Ваня, опустив глаза на крест, неловко пробует перекреститься сам: лоб, левое плечо, правое плечо, пупок. Отец Андрей, улыбнувшись усами и бородой, мягко поправляет:
— Не тот порядок, — и показывает на себе: лоб, живот, правое плечо, левое.
Ваня послушно повторяет за ним, а потом совсем по-детски спрашивает:
— Всё?
— Всё, — кивает священник. — Теперь можно и покаяться.
— Я не умею, — тоже совсем по-детски.
— Говорите, как умеете. Вы перед Богом каетесь, а не передо мной. Можно коротко, без подробностей.
Ваня не понимает: коротко — это как? Убивал, был грешен, каюсь? Он не поверит сам себе, если расскажет о случившемся вот так, словно мимоходом поделится бытовой историей. Но что тогда — зачитать всё случившееся в мельчайших подробностях, будто приговор суда? Рассказать отцу Андрею, какие мысли у Вани были, когда он делал то, что делал, сколько испытывал ненависти, и сколько — облегчения после, и как возбуждался от вида чужой смерти, и как потом искал удовлетворения с живыми, потому что брезговал прикасаться к мёртвым? Он не может сказать и этого, потому что когда думает, как произнесёт такое признание — без всякой бравады, без попытки запугать другого, без гордости за сделанное, — то слова встают поперек горла, и от них хочется закашляться. Их же хочется запить водой. Их не хочется озвучивать, потому что, не озвученные, они будто бы роднят Ваню с другими людьми: вот стоит напротив отец Андрей, и они оба выглядят, как обыкновенные люди. Непроизнесённое вслух, это признание хранит иллюзию Ваниной нормальности — словно он нормален, пока молчит. Когда заговорит, даже стены придут от Вани в ужас.
Может быть, стоит начать не с них — не с этих рыжих, а с другой. Может, стоит начать с соседки, которая отбирала у Вани котят, называла его психопатом, говорила матери показать Ваню врачу, не подпускала к своим собакам. «Рыжая сука из дома напротив», — Ваня никак иначе её не называл. Он был маленький, а она была взрослая. Ему было пять, а ей было двадцать. Ему было десять, а ей — двадцать пять. Ему пятнадцать, а ей тридцать. У неё уже умерли те собаки, к которым Ване нельзя было подходить, а Ваня завёл себе своих: Гильзу, Грету и Рэкса — питбулей.
И был хороший солнечный день — такой день, в который не происходит ничего плохого, а если и случается, то кажется до того противоестественным миру, что в это трудно поверить. Питбули выиграли три собачьих боя, и Ваня в одной руке пересчитывал заработанные деньги, а в другой — держал поводки. Остановился на игровой площадке, согнав детей с качелей — собаки были без намордников, и стоило Ване с ними появиться, как на ближайший радиус пространство становилось очищенным от людей. Он убрал деньги в карман, сел на качели, придерживая псов за поводок, и стал наблюдать.
В доме напротив у Наты — та рыжая, — была открыта калитка. Через неё Ваня видел, как она снимает с верёвки высохшее бельё: щёлкает прищепками, нагибается к тазику, потом снова щёлкает, и снова нагибается. На ней был халат выше колен, и когда она наклонялась, воображение могло дорисовать, что с другого ракурса у неё видно трусики — или, может, она вообще без трусиков, а там… Ване, впрочем, это было неинтересно. Слишком скучно и просто, ему уже было пятнадцать, и он кое-что про себя понимал. В прошлом месяце он ездил в пионерский лагерь, где в перерыве, пока никого не было, разложил на кровати Машу из отряда постарше, поскольку знал: она будет не против. Он слышал, что нравится ей, и решил попробовать: сначала трогал между ног, пока она как-то противно не истекла на его пальцы, а потом вставил. Маша почему-то плакала, упиралась ему в грудь и вырывалась, но Ваня довёл дело до конца меньше, чем за минуту. Когда он кончил, то увидел, как сперма смешалась с кровью, и от этого зрелища у него встал ещё раз. Маша почему-то больше не дала.
Но рыжую Нату он никогда не хотел. Как, впрочем, не хотел и Машу, и никакую другую девушку: ему просто нравилось, как они могут плакать и упираться, как беспомощно дерутся и сжимаются в его руках, как истекают кровью. Если бы можно было смотреть на это без полового акта, Ваня бы так и делал, но в пятнадцать ещё не понимал — как. Может быть, только интуитивно чувствовал, как чувствуешь что-то, живущее в тебе всегда, но пока не имеющее названия. Позже психиатры скажут: «Психопатия», а простые люди выразятся проще: «Сволочь».
Он медленно разжал поводки в руке, и негромким, но требовательным шёпотом отдал команду: «Фас!».
Питбули рванули одновременно, словно кто-то спустил нажатый затвор, и глухое рычание, срывающееся на лай, заполнило двор. Ната не сразу поняла, что происходит: Ваня, покачиваясь ногами вперёд-назад, с удовлетворением наблюдал за её замешательством. Повернув голову, она застыла с прищепкой в руке, потом вскрикнула, но три мощные тени уже смели её с ног.
Звуки, доносящиеся со двора, были такими, какие Ваня слышал от Маши, и от этого вызывали похожее возбуждение. Он крепче сжал прутья железных качелей, ощущая, что сердце забилось чаще, а внизу живота сладко заныло. Собачий лай мешался с криками о помощи, трещал пластиковый тазик, перевёрнутый ударом лапы, и бельё, прежде чем упасть на землю, по инерции ненадолго взмыло в воздух. Куски ярких тканей весело полетели, словно флажки или конфетти — белые, голубые, розовые, просто праздник какой-то.
А потом прибежал сосед с ружьём, и раздалось три выстрела. После этого собачий лай прекратился. Когда питбули перестали мельтешить вокруг тела, Ваня заметил, что халат на Нате совсем истрепался и больше ничего не прикрывал — было видно открывшуюся окровавленную грудь. И трусики. Она была в трусиках.
Ваня чувствует, как похотливое возбуждение толкается в нём даже теперь, когда он стоит перед священником, должный раскаяться во всём, что сделал. Это возбуждение ему противно, он его не хочет, он давит его в себе, как может, но оно всё равно пролезает в сознание кровью на рыжих волосах, обнажённым телом, рваным нижним бельём, следами от собачьих клыков. Ему хочется начать биться головой об стену, чтобы вытравить, выкинуть это из себя, заставить свой мозг перестать показывать такие картинки, а тело — откликаться на них, но Ваня не уверен, что ему поможет разбитый лоб. Может, суд прав. Может, пуля, пущенная в затылок — единственный способ это остановить. Он больной, неправильный, изломанный, его вылечит только смерть — скоро она придёт, и заберёт вместе с собой эти картинки.
— Зря вы пришли, — вдруг бормочет Ваня, зажмуриваясь. Из глаз начинают катиться слёзы. — Зря вы пришли, это ничему не поможет.
— Зря? — с тихим удивлением повторяет отец Андрей. — Не зря, сын мой. Потому что пока человек дышит, он может обратиться к Богу. А Бог не боится того, что ты боишься произнести. Ты думаешь, твоё зло больше Его милости? Это гордыня. Его милость — больше любой тьмы внутри человека.
Эти слова что-то задевают внутри Вани, словно струны на расстроенной гитаре: раз — и странно забренчало. От этого бренчания ему хочется плакать только сильнее, и он, замотав головой, произносит через слёзы:
— Я не знаю, что говорить, — во рту становится так вязко, что слюна будто бы склеивает рот. — Я не умею каяться.
— Тогда так и скажите: «Господи, я не умею каяться».
И Ваня выдыхает вместе с рыданиями:
— Господи, я не умею каяться, — и в коленях вдруг становится больно-больно.
Он сам не замечает, как падает на них, будто подкошенный, и упирается ладонями в каменный пол. Плач начинает сотрясать его тонкое, исхудавшее за эти два года тело, слёзы выходят, как выходит рвота — с какой-то выкручивающей, судорожной икотой, с кашлем и хрипами, словно вместе с ними весь Ваня пытается вывернуться наизнанку. Пытается, а всё равно остаётся тем же.
И только видит, как капля с щеки падает на тёмный пол — падает и остаётся. А через неё видно каждую трещинку на камне, и Ваня думает совсем не о раскаянии, а о том, как это странно, что слеза прозрачная, что она, вышедшая из него, такая чистая, хотя он — такой грязный. Он думал, что всё внутри него — мутная вода, всё равно, что лужа, а плачет, и какая-то чистота выходит. Даже страшно, что сейчас вся выйдет, и больше ничего не останется.
Он чувствует, как ладонь отца Андрея слегка касается его головы, будто бы жалея, и слышит его мягкий голос:
— Я думаю, Ему этого достаточно.
Ваня наклоняется ещё ниже, уходя из-под его руки, жмётся лбом к камню прямо в том месте, куда упала его слеза, и всё-таки заставляет себя сказать:
— Прости меня, Господи. Я был грешен.
Тогда, наконец, судорога в горле разжимается, и у него получается сделать выдох.