Доппельгангер [9]

О том, что выезды из города перекроют, Ваня говорит Володе сразу же — наверняка успевая сделать это быстрее, чем Боков отдаёт команду постам ГАИ. Решают выезжать поздно вечером по такой схеме: при подъезде к очереди из машин (которая наверняка скопится длиннющей вереницей, если они собираются — а они собираются, Злобин уверен — досматривать каждую), Ваня выйдет, спустится в кювет и пойдёт полями. Через час или полтора, ориентировочно возле указателя на Тамань, Вова его перехватит, и дальше скроются на машине.

Ване неспокойно: при Райкиной и плане-перехвате патрули всегда дежурили только на дороге, но Боков может догадаться отправить людей с фонариками гулять вдоль обочин. Кроме того, ему неспокойно вообще, не за этот конкретный побег, а за всю свою  жизнь, в которой он, по всей видимости, останется должным Владимиру Сергеевичу до самого её конца. И уже не будет никакой Москвы с Боковым, работы в генпрокуратуре и ловли особо опасных преступников бок о бок, не будет ничего, что Ваня успел себе нафантазировать между их первым сексом и последним. Останутся только воспоминания о приятных днях в Курортном, которые придётся похоронить за грудой обломков от прошлой жизни, — и всё из-за этой принципиальности Бокова.

Нет, он, конечно, по-своему прав, Ваня не хочет с этим спорить. Он убивал людей, это плохо, но он же перестал. Он правда перестал, как только понял, что у него есть с Женей шанс на счастье — всё закончилось с теми рыжими в ту же секунду, больше не было ни тех мыслей, ни той тяги, Ваня ощутил себя как в день, когда встретил Дину. Нет, даже лучше, потому что встреча с Диной была просто возможностью вписаться в нормальность, а встреча с Женей — как разделение ненормальности с другим: один пидор и извращенец, другой пидор, извращенец и да, убил пару девушек — но можно же было как-то понять друг друга. Как один человек, оказавшийся на обочине общественного одобрения, может понять другого.

Но в Жене этого понимания не нашлось, и это Ваню теперь, когда он вырвался и ощущал себя в относительной безопасности, злило больше всего. Боков, может, вообще никогда его не любил, только врал, а сам обхаживал, выслеживал, в доверие втирался, чтобы в удобный момент — раз — и нож в спину. Получается, не только девушки, а вообще все люди одинаковые? Сколько Ваня не пытается найти любовь в другом, он всегда, в конечном счёте, напарывается на предательство.

Вот и Женя, похожий на преданную овчарку, сделал так, что преданный теперь только Ваня.

Он сидит у изножья кровати в спальне, по роскоши напоминающей не меньше, чем императорскую, и вытирает слёзы, пока не первом этаже Владимир Сергеевич в последний раз выпивает со своими шестёрками. Те, конечно, не знают, что это последний: побег условились держать в тайне. Скоро они доедут до какой-нибудь Москвы или скроются в Ленинграде (тут Ваня вспоминает, что Ленинграда больше нет — так ему сказал Женя при их первой встрече, — и начинает плакать ещё сильнее), оттуда вылетят за границу по поддельным визам, и Ваня будет ещё, может, лет пять, максимум десять, сидеть верной собачкой у ног Володи, пока не станет слишком взрослым, теряя свою миловидность. Тогда тот его и выкинет на улицы чужого города чужой страны. Ваня, может, мог бы его убить, чтобы не быть должным, но без него ещё страшнее, чем с ним.

И всё это из-за Жени.

Слёзы закипают от медленной, разрастающейся в груди злости. Ваня вообще-то плохо умеет злиться: злость у него какая-то подавленная, всегда наполовину, всегда невысказанная до конца. Он же тюфяк, тихоня, мальчик-одуванчик — ни голос повысить не может, ни ударить. Дина ему не подчиняется, он говорит одно — она делает другое, он говорит: «Запрещаю», она спрашивает: «Какое ты имеешь право мне запрещать?», он пытается быть сильным и властным, она забирает у него эту силу.

А они — те девушки — её отдают.

Поэтому ничего сначала не получалось прекратить: и Дина провоцировала, и приятно было чувство азарта, когда находили жертв, и была важна возможность хоть ненадолго побыть не «Ваней-следователем», а кем-то гораздо большим, чем он сам.

Но когда тебя любит такой человек, как Женя Боков, ты как будто бы становишься больше просто по факту этой любви. И Ваня был большим перед тем, как стать ещё меньше, чем раньше.

Он рывком встаёт, обувается и спускается вниз, в весёлый пьяный шум. Спрашивает у одного из парней:

— Я возьму твою куртку? Моё пальто в ментовке осталось.

Тот кивает без лишних вопросов, но Володя появляется из толпы, как из ниоткуда. Всё слышит.

— Ты куда?

— Я ненадолго.

— Куда ты собрался? — повторяет он. — Тебя с собаками там ищут.

— Я, правда, туда-обратно. Можно взять твою машину?

— Конечно, нет. С ума сошёл?

А парень, разрешивший взять куртку, оказывается тем ещё добряком:

— Да мою возьми. Ключи в кармане.   

Он не знает, за что его задержали — никто не знает. Думают, это как-то связано с похищением детей.

Ваня вырывается из Володиного дома, как из лап — ускользает у него из-под носа, — и едет в «Паруса». Бывают «Огни», а бывают «Паруса», и последнее — негласное место встреч городских гомосексуалистов. Ваня там никогда раньше не был, обе его гомосексуальные связи образовались случайным образом, но теперь хочется намеренности. Он чувствует, как по венам течет невыраженная, но терпеливая злость. Быть терпеливым в злости — навык вообще полезный.

Ваня заходит в «Паруса» с видом человека, явно уверенного в собственной привлекательности, и сразу начинает приглядываться к остальным, будто бы выбирая товар. Он смотрит на волосы и профиль: нужны прямые черты лица и бритая голова. Не такая бритая, как у парня возле окна — почти под ноль, — и не такая заросшая, как у мужика за барной стойкой. Ваня проходит через зал, прицениваясь, и они все, конечно же, далеки от Жени — вовсе не так красивы. Но один похож — тот, за столиком в самом углу. У него в достаточной степени бритая голова — не чересчур. Так, Женя, пожалуй, выглядел с месяц назад или два, или на тех фотографиях главных заголовков газет за 1992 год: пойман Фишер. Курит этот парень тоже в очень похожей манере, по-драконьи выдувая дым через ноздри, и когда не смотрит на Ваню, а смотрит чуть вбок — сильно напоминает Женю. Когда замечает разглядывания и поворачивает голову, глядя в упор, эта иллюзия рассеивается — так он совсем другой. Но на доли секунды он был похож, и это меняет всё.

Он смотрит ему в глаза достаточно долго, чтобы сигнал был считан, и когда парень встаёт — действительно парень, не многим старше Вани, — Злобин поворачивается к выходу и ждёт его на улице у машины. Все всё понимают правильно: через минуту тот действительно равняется с ним.

— Отъедем подальше, — просит Ваня, открывая дверь водительского. — Здесь слишком много глаз.

Парень садится и неловко спрашивает:

— Ты что, бандит? — он пробует сказать это со смешком, но напряжение в голосе считывается.  

Ваня же невинно уточняет:

— С чего ты взял?

— Тачка у тебя бандитская, — он смеряет Злобина взглядом. — И куртка.

Ваня тогда тоже смотрит на себя, а потом реагирует так, как будто сам только что заметил:

— А, это. Это — да. Но я у брата машину взял. И куртку, — он улыбается. — Просто своей нет, а я… ну, хотел произвести впечатление.

— Брат что ли бандит?

— Есть такое, — вздыхает Ваня, понимая: а у кого не бандит? Если у кого-то нет родственника среди бандитов, значит, у того вообще нет родственников.

Вот и пассажир на соседнем с каким-то грустным пониманием вздыхает.

— Тебя как зовут? — дружелюбно спрашивает Ваня, а сам разглядывает, как вдоль дороги начинают вырастать бамбуковые деревья.

— Гриша. А тебя?

— Ваня.

— Милый ты, Ваня. Сверху или снизу?

— Да мне без разницы, — он ведёт плечом. — Хочешь — просто отсосу?

— Давай, — как будто о посиделках в баре договорились.

Посчитав, что проехал достаточно, Ваня съезжает с дороги на узкую колею, устремляясь глубже в лес, походу объясняя Грише, что «там точно не заметят». Когда глушит мотор, между ними возникает подобие неловкости, какая бывает при необходимости целоваться и заниматься сексом с абсолютным незнакомцем — и от того все движения получаются как будто через усилие. Ваня целует его, поглаживая вместе с этим между ног в попытке вызвать эрекцию, и получается далеко не сразу.

Когда всё же получается, говорит:

— Давай выйдем, удобней будет, — кивает на капот. — Встань там.

Делает вид, что собирается открыть дверь, но Гриша открывает свою первый — и первый выходит из Мэрса. Ваня, пользуясь этим, залезает в бардачок и тянет оттуда нож — неизменный атрибут любого бандита. Аккуратно прячет его в кармане брюк.

Гриша опирается задницей на капот, дышит часто, явно предвкушая продолжение, и Ваня, как обещал, послушно встаёт перед ним на колени. Отстегнув пуговицу, тянет брюки вниз, отгибает резинку трусов и чужой член выскакивает прямо перед лицом. Ваня, улыбнувшись, говорит что-то абсолютно пошлое, вроде бы: «Какой большой» — хотя совершенно не большой, средний, — и несколько раз проводит по нему левой ладонью. Правой, тем временем, тянется к карману за ножом — в темноте можно подумать, что он собирается себе подрочить.

Он не собирается. Он действует быстро: вскидывает руку и врезается заточенным лезвием в стояк с такой силой, что тот сразу входит в ствол до середины, и мелкие алые капли россыпью падают на Ванино лицо. Гриша начинает орать так сильно, что не оставляет выбора, и следующий удар приходится ему в горло — он пробивает кадык, крик глохнет в глотке, превращаясь в бурление, и изо рта начинает выходить кровавая пена, смешанная со слюной. Он задыхается, сипит, пучит глаза, падая на колени, и Ваня, наблюдая за этим, наконец чувствует, как злость успокаивается, сменяясь блаженным спокойствием.

Дождавшись, пока наступит смерть, он приводит тело в порядок: отрезает член до конца и, подбросив тот в воздух, пинком отправляет его вглубь леса. Затем полностью раздевает Гришу: доступа к маяку нет, и поэтому приходится сжечь вещи здесь же, неподалёку. Больше, впрочем, ничего и не сделаешь: ни подвесить, ни утопить. Неудобно без привычных инструментов, а так хочется оставить для Жени какой-нибудь знак вроде записки: вот он я, привет. Было бы лезвие тоньше и аккуратней, обязательно бы вывел: «От Ванюши с любовью»: прощальный подарок от любимого маньяка для любимого следователя Евгения Афанасьевича Бокова.

Но Ваня уверен: Женя и без того догадается, от кого сюрприз.

Он стирает свитером сначала кровь с лица, потом — отпечатки с рукояти, бросает нож так, что тот вонзается аккурат над пупком, садится в машину и уезжает.

Стояк всегда появляется после — когда он уже едет с места событий: в ажитации, странно-счастливый от того, что сделал, и почему-то перевозбуждённый. На этих эмоциях он влетает в дом, где пьянка за время его отсутствия утихла, а людей стало меньше, перехватывает у лестницы Владимира Сергеевича, и быстрее, чем тот успеет спросить, где он был, просит:

— Трахни меня.

— Чё? — тот и правда теряется, глотая свой вопрос.

— Трахни меня, — повторяет Ваня. — Прям щас. Очень надо.

— Слушай, щенок, ты не можешь вот так просто в моём доме…

Бла-бла-бла, бла-бла-бла — Ваня уже трётся стояком о его ногу, повторяя поперек его слов:

— Ну, пожалуйста? На дорожку, а?

И это срабатывает.