Доппельгангер [7]
Их заходит двое — Саня и Вадим, — и обоих Ваня знает лично: так же вызывал в кабинет по внутреннему номеру, чтобы увели какого-нибудь алкаша или буйного мужа. Он даже знает этот внутренний номер, и знает, что Саня с Вадимом терпеть друг друга не могут, потому что первый болеет за «Локомотив», а второй за «Спартак». Он здесь вообще всё знает.
В этот раз они уводят Ваню: наклоняются над ним, больно берут под руки, вынуждая встать на ноги, а затем грубовато направляют к выходу. Уже в коридоре хватка становится слабее, и Ваня догадывается: это они перед Боковым ходят на цыпочках, изображают бурную деятельность и самоотверженную работу.
Его ведут прямо: мимо двери в дежурную часть, за которой надрывается телефонная трель, и мимо комнаты для свидетелей, откуда доносятся приглушенные голоса. Злобин смотрит перед собой: дальше архив с потёртой табличкой. Всё здесь Ваня знает наизусть: куда ведёт каждый поворот, каждый коридор, каждый проход.
По правую руку появляется служебный туалет для сотрудников. В нём нет решётки на окне, от внешнего мира отделяет только деревянная рама с облупившейся белой краской. Рядом есть пожарная лестница, по которой любят залезать на крышу студенты-практиканты.
Он сбавляет шаг, поворачивает голову к то к одному, то к другому, и делает неуверенный, усталый, почти просительный голос:
— Мужики, пустите в туалет по-братски? Сами знаете, какой в камере толчок.
Вадим буркает первым:
— Не положено же.
— Я понимаю, но блин. Вадь, ну ты что? — Ваня смотрит на него честными глазами. — Ты правда думаешь, что это я?
— Я ничё не думаю, — он недовольно смотрит в сторону, как будто смотреть на Злобина ему неловко или стыдно. — Но ты ж сам понимаешь… Тебя арестовали. Есть правила.
Ваня уже собирается сказать, что правила, конечно, правилами, но пока ничего не доказано, он всё ещё старший по званию, и можно как-то поуважительней относится к потребностям вышестоящего, но Саня первым вступает в разговор:
— Да лан те, я зайду с ним. Ты у двери стой.
Ваня хмыкает:
— Не доверяете что ли?
— Ну, наглеть-то не надо, — замечает Саня, проходя в туалет следом.
Они проходят мимо стены с умывальниками, и Злобин останавливается у окна, попутно пробуя выглянуть наружу. Вроде чисто. Тогда он поворачивается к Сане и поднимает сцепленные наручниками запястья:
— Давай. Реще.
Тот вытаскивает ключ, быстро крутит им в замке — щёлк, — и Ваня чувствует резкое облегчение в кистях. Прячет наручники в глубокий карман широких брюк, между делом интересуясь:
— Принёс он тебе?
— Принёс, — откликается Саня как-то без настроения. А потом капризно добавляет: — Но за выговор с последующим отстранением от работы до конца жизни мог бы заплатить и больше.
Ваня присвистывает, уже оттягивая раму в сторону:
— Санёк, ты столько денег, сколько я тебе дал, на этой работе никогда бы не заработал.
Тот вздыхает:
— Ну, тоже верно.
Залезая на подоконник, Ваня ещё раз оглядывает, нет ли кого внизу, и, обернувшись, кивает на раковину:
— Башкой приложись, скажешь, что я бешеный был.
— Разберусь, — откликается Саня.
— Ну, бывай, — он салютует ему, прежде чем, высунувшись наружу, зацепиться рукой за пожарную лестницу.
— Удачи, — раздаётся ответ уже издалека.
А удача Ване, безоружному и не до конца отошедшему от разреза поперек шеи, ещё как пригодится. Он перехватывает рукой ржавую перекладину и подтягивается, вылезая на крышу. Под ногами — старый рубероид, местами вспучившийся от частых дождей, Ваня сразу опускается на колени, чтобы не светиться в полный рост. Переползает таким образом на другой конец, ко второй пожарной лестнице — под ней служебный двор, где обычно стоят милицейские бобики и автозаки. Сейчас там пусто, и Ваня, присев на край крыши, аккуратно опускает ногу на первую перекладину и начинает спускаться. Когда оказывается на земле, не оглядывается — идёт, будто так и надо, словно он имеет полное право шастать тут прогулочным шагом, рассматривая голые деревья. Холодно, конечно — пришлось вылезать в одном свитере, — но это ненадолго.
Зато почти нет страха — мобилизационные ресурсы организма сейчас на максимуме, и хотя сердце стучит где-то в горле, Ваня делает каждый следующий шаг уверенно: вжимается плечом в калитку, убирает подпирающий её кирпич, и выходит за пределы участка, в два счёта скрываясь в узком проходе между гаражами.
Идти до Портовой улицы с особняками минут двадцать — это кажется вечностью, особенно в Ванином состоянии. Он ощущает себя странным, больным и грязным: у него всё ещё бинт на горле, который не менялся второй день из-за задержания, и он провёл в камере несколько часов — в той же самой, где держат бомжей по хулиганке, — и этого оказалось достаточно, чтобы ощущать себя теперь пропахшим тюрягой и мочой. А ещё у него сальные волосы-сосульки и наверняка нездоровый взгляд. Ему кажется, все прохожие тоже это видят, они смотрят на него и думают: «Это он. Он — маньяк. Он сбежал из КПЗ, нам нужно позвонить в милицию». Скоро на этих улицах появится Боков, будет спрашивать: «Видели ли вы этого молодого человека?», и каждый ответит: «Да, он шёл в сторону Портовой».
Ваня мотает головой, отгоняя паранойяльные мысли. Никто на него не смотрит. Жалко, конечно, что приходится обманывать Женю этим побегом, но Женя сам виноват. Ваня с какой-то тоской осознаёт, что вообще-то другого и не ждал — иначе бы не стал мутить схему с деньгами, поверил бы в увещевания доброго следователя. Противно. А у них ведь всё было по-настоящему. Если даже тот, кто по-настоящему любит, не готов идти с тобой до конца, то кто вообще в этом мире достоин любви?
Нужный дом вырастает незаметно: Ваня поднимается по ступенькам, спрашивает у бандюка на входе:
— Владимир Сергеич у себя?
Тот — Федя что ли — кивает ему, пока щелкает семечками. Ваня уже было проходит мимо, как слышит вслед насмешливое:
— Ты чё, свалил?
— Свалил, — ровно отвечает Ваня. — А зачем невиновного человека удерживать?
Федя пожимает плечами и отворачивается. Ваня идёт дальше, через большой, украшенный в барочном стиле холл, вверх по большой лестнице. Открывает одну дверь за другой — в спальню, в кабинет, в комнату отдыха. Пусто. Разворачивается обратно, и вдруг врезается с ним нос к носу. Вова кладёт ладони ему на плечи и, ухмыляясь, наклоняется, чтобы поцеловать в губы. У поцелуя водочно-табачный привкус.
— Получилось? — довольно спрашивает после.
Ваня только кивает — получилось мол, — и незаметно, тыльной стороной ладони, стирает с губ ощущение чужих слюней. Володя старше его в два раза, и ещё примерно во столько же раз лысее — Ваня его, конечно, не любит. Вот только на стороне тьмы союзников не выбирают.
— Свалить надо, — негромко говорит Ваня. — У тебя всё готово?
Владимир Сергеевич тянет из внутреннего кармана пиджака красную книжечку — загранпаспорт. Ваня, взяв его в руки, быстро пролистывает до страницы с фото и именем: Илья Добрин.
— Ты прям без палева, — Злобин с усмешкой качает головой в сторону.
— Смешно же? — говорит Вова. — Злобин-Добрин. Новая жизнь — новое имя. Ты же теперь будешь добрый?
Ваня убирает паспорт в карман брюк — в другой, не тот, где наручники, — и, подняв на Володю тёмные глаза (они почти наверняка мрачно блеснули из-за отражения в них жёлтых ламп), размыто отвечает:
— Посмотрим.