Доппельгангер [6]
— Это сделал Антон. Мой брат, он с детства был садистом. Помнишь, я рассказывал тебе про кролика? Это не бабушка придумала его съесть…
— А зачем ты выдумал про бабушку? — перебивает Женя. — Это ж даже было не на допросе.
Он уже не обнимает, не целует, не шепчет на ухо — он снова напротив, смотрит глаза в глаза, и только коленями всё ещё слегка касается Ваниных, потому что так и не сдвинул стул назад.
Да, это было в постели гостиничного номера, когда они шёпотом рассказывали друг другу истории из детства, и Ваня, слушая Женины — абсолютно обыкновенные истории пацана, главным развлечением которого было бить палкой крапиву во дворе, — по всей видимости, понимал, что ему нельзя бросить на себя тень правдой. Вот и соврал.
Стоит Жене об этом подумать, как Ваня говорит что-то похожее:
— Я не мог сказать, что это сделал мой брат. Он его не съел, он его… поджарил на костре.
Перед Жениными глазами встаёт этот кадр так ярко, словно он там был: кроваво-алые языки пламени сжирают мягкую шёрстку крольчонка. Кажется, картинку можно не только увидеть, но и услышать — писк зверька, переходящий в визг. Почему-то в этом воображаемом сюжете с крольчонком расправляется не Антон.
— И почему ты не мог сказать, что это твой брат? — Женя сцепляет руки за спинкой стула и разводит колени пошире, садясь удобней.
Ваня заметно хмурит брови. Ему явно не нравится, что Женя так делает — отодвигается дальше, стараясь лишний раз не касаться.
— Боялся, что ты сложишь два и два. Поймёшь, что маньяк — мой брат.
— Ага, — кивает Женя. — А ты его покрывал? — они, наконец, доходят до самого важного.
— Покрывал.
— Зачем?
— Ну, это… брат. Я не хотел, чтобы его казнили.
— Ага, — снова повторяет Женя. — И теперь твой брат мёртв, а ты в одиночку предстанешь перед судом, как соучастник.
Ваня вскидывает взгляд потемневших глаз:
— Ты сказал, что поможешь мне, — цедит с обидой в голосе.
Женя кивает, и машет рукой в воздухе, как бы поторапливая:
— Ну, ты тогда рассказывай всё, как было, а то чё говоришь по два слова?
Ваня недовольно ёрзает на стуле, видно, что ему хочется куда-то деть руки, а некуда — он пытается покрутить запястья в наручниках, разминая, чем вызывает в Жене желание снова наклониться вперед и погладить затёкшие кисти. Он сдерживается.
— Я не знал, что это делает Антон, — начинает Ваня. — В смысле, тогда, три года назад — вообще был не в курсе, что есть какая-то такая жертва. А три года назад Антон как раз уехал жить в Москву, и… ну, и поэтому убийства не повторялись. Он, может, что-то в Москве делал, ты не замечал?
Женя вопросительно изгибает бровь:
— Ты меня отвлечь пытаешься?
— Нет, — сердито отвечает Ваня, после чего бубнит под нос: — Нежность, видимо, исчерпалась, да?
Женя вздыхает:
— Вань. Мне нужно сосредоточиться, чтобы понять, шо случилось. И чтобы понять тебя. Давай потом в дёсна сосаться?
Он чувствует, как ему тяжело балансировать на этой грани между любовью и отвращением — для него вообще удивительно, что два этих чувства могут находиться рядом и быть обращены к одному человеку. От того и непонятно: то ли в рожу заехать хочется, то ли обнять и плакать. Женя понимает, что нужно уже какую-то конкретную роль выбрать, как в американских боевиках: либо коп хороший, либо коп плохой. Но Боков совершенно естественно съезжает то в одну, то в другую сторону — а Ваня этим умело пользуется.
— Я не знаю, что ещё говорить, — вяло откликается Злобин. — Их всех убил Антон, и свою невесту — тоже. У него был какой-то пунктик на рыжих, я не знаю, почему. Может, из-за соседки.
— Из-за какой соседки?
— Ну, у нас тут была, в соседнем доме, когда мы мелкими были. Аня, что ли. Антон был в неё влюблен, но ей было… лет двадцать пять, может. В общем, безответно. К тому же, она терпеть его не могла, боялась, что он замучает её собак.
— И он замучил?
Ваня качает головой:
— Нет. Он их сам боялся.
Женя, задумчиво проведя ладонью по волосам, уточняет для полноты картины:
— То есть, хочешь сказать, в сопливом возрасте твой брат был влюблен во взрослую рыжую девушку, она его отвергла, и это нанесло ему такую травму, что, став взрослым, он стал убивать рыжих?
— Я не утверждаю, что из-за этого. Не знаю, из-за чего. Говорю же: он всегда был садистом. С кролика начал, и ещё котят под колёса грузовиков кидал.
Женя вздыхает — уже чёрт знает какой раз за этот разговор. Кажется, что всё опять не о том, не о том, не о том…
— Почему ты решил ему помогать?
— Сказал же: не хотел его казни, — Ваня отводит взгляд в сторону, смотрит куда-то за окно. — Ты не думай, что я только улики путал, не пытаясь ничего сделать. Знаешь, почему Ефимова выжила? — и снова два почти чёрных глаза на Женю: радужка сливается со зрачком так, что едва различима. — Потому что я его спугнул. Я попытался вмешаться, между нами началась перепалка, она смогла уйти. Поэтому она на меня так реагирует, когда видит: я был там. Но я не убивал, а пытался помочь.
— Хорошо ты пытался помочь, — хмыкает Боков. — Четыре трупа — и это только за последний месяц.
— Могло быть и больше, — на полном серьёзе заявляет Ваня. А потом запальчиво просит: — Жень, ну легко меня осуждать. Поставь себя на моё место: если бы это был твой брат? Это же ужасный выбор: между жизнью близкого человека и его казнью.
Жене кажется, что он прекрасно понимает этот выбор: между жизнью близкого человека и его казнью. И он свой уже сделал.
Снова подавшись вперед, он опять упирается локтями в колени, и заглядывает Ване в глаза:
— А по-моему, это выбор между добром и злом.
— И, по-твоему, я выбрал зло? — спрашивает он: в этот момент линия его губ искривляется в лёгкую ухмылку. Жене кажется, что это происходит против Ваниной воли — мимические мышцы на секунду вырываются из цепкого контроля хозяина.
— А по-твоему — что ты выбрал?
— Семью.
— Иногда те, кого мы любим, могут оказаться конченными подонками. Это не значит, шо нужно продолжать их выбирать.
— И ты бы не выбрал? — в лоб спрашивает Ваня.
Наконец-то они, кажется, говорят об одном и том же. Боков качает головой:
— Я бы — нет.
Женя готов поклясться, что он видит, как Ванины глаза мгновенно приобретают если не другой оттенок, то совершенно другое выражение. Что-то неуловимо меняется, как бывает в жаркий день перед грозой: резко темнеет, и в то же время цвета становятся насыщенней — Жене всегда казалось, что в шторм природа проявляет свою истинную красоту. Шторм — это способ мира сказать: «Посмотри, на что я способен», и поэтому перед ним всё становится больше, сильнее, наполненней.
Что-то похожее сейчас происходит и с Ваней Злобиным — Женя видит, как медленно собираются тучи в его глазах. Воздух в кабинете меняется, становится разреженным. Боков ждёт — секунда, другая, третья, — вот-вот сверкнет молния, а за ней прогремит гром.
Маленький Ваня Злобин кидает под колёса грузовика котёнка.
Маленький Ваня Злобин зажаривает кролика на костре.
Маленький Ваня Злобин ненавидит эту рыжую соседку.
И Ваня срывается, он вскакивает со стула так, что тот падает, ударившись о стену, и подаётся к Жене, выкрикивая прямо в лицо:
— Да почему?! Почему, почему, почему?! Это же просто какие-то шлюхи!
Он поднимает руки, как будто собирается то ли двинуть обеими сразу, то ли вцепиться и начать душить — Женя, в любом случае, перехватывает это движение, и бьёт первым: даёт такую затрещину, что Ванина голова, как шарнирная, откланяется в сторону, а сам он, потеряв равновесия, падает, врезаясь в стол. Пользуясь этой заминкой, Женя быстро встаёт со стула и выхватывает из кобуры пистолет, направляя на Злобина. Предупреждает:
— Я сейчас конвоиров позову.
Ваня снова начинает плакать, хныкать, как ребёнок. Он елозит спиной по фасадной панели, а задницей — по полу — то ли встать пытается, то ли просто мается, — и, вытирая обеими ладонями под глазами, жалобно повторяет:
— Ну почему ты выбираешь каких-то шлюх… Почему все всегда выбирают не меня…
Женю снова колет в сердце смесью любви и отвращения. Он суёт пистолет обратно в кобуру и, вздыхая, констатирует:
— Мир-дверь-мяч ты, Ваня.
— Чего? — он пробует поднять на Женю взгляд, когда тот обходит стол.
Боков тянется к телефону, снимает трубку и набирает короткий внутренний номер:
— Злобина в камеру уведите.