Доппельгангер [5]
Пуля была одна — извлечённая из головы погибшей продавщицы в ритуальном магазине. Это из тех, что имелись в распоряжении у следствия, но Ваня быстро додумывает: вторая, видимо, пролетела через Живого — и теперь что, она тоже есть в распоряжении у следствия? Он тяжело вздыхает: это, конечно, плохо выглядит. Тем не менее, не безнадёжно, и Ваня отвечает быстрее, чем Женя задаст конкретный вопрос:
— Ты пулю, которая через Живого прошла, сравнил с той, из ритуального, да? — он смотрит прямо перед собой, ему в глаза. — Я тогда оставил пистолет в отделе.
— Вот как, — кивает Боков, изображая понимание. — А почему?
— Да просто забыл.
— То есть, ты хочешь сказать, что забыл своё табельное в отделе, его взял Живой, и пошёл мочить старуху?
Ваня ведёт плечом:
— Я не знаю, Живой или нет. Наверное. Но, может, кто-то ещё мог.
— М, — коротко хмыкает Боков, и Ваня знает: если он так делает, значит, считает, что ему ссут в уши. — Какой-то у тебя неудачный день был, Вань. И табельное забыл, и поблевал, ещё и из твоего пистолета человека убили. И всё это за тридцать минут. Чёрная полоса что ли?
— Да нет, вполне белая, — отвечает он, не переставая смотреть на Женю. — И день тогда был хороший.
Он специально говорит это, глядя глаза в глаза, пытаясь обменяться с Женей информацией на уровнях более глубоких, чем просто слова. То, что, как ему кажется, не стоит произносить, потому что только оставаясь неозвученным и необсужденным, оно обладает той сакральной силой, притянувшей их друг к другу.
То утро они провели вместе, потому что вместе провели и ночь — первый раз так, как надо: не в душевой, не украдкой в машине, не закрывшись в кабинете. Ваня побывал в его гостиничном номере, пропахшем табачным дымом не смотря на табличку: «Не курить», полежал на сбившихся простынях — сбившихся ещё до них, потому что Женя рассказал, что ни разу не заправлял кровать, — принял ледяной душ, не дождавшись, пока горячая вода протечет по трубам, и почувствовал себя счастливым впервые за долгое время. Ему тогда казалось, что всё ещё может быть по-другому, всё ещё может закончиться не в этом кабинете, а в другом — где-нибудь в Москве, куда Ваня уедет за Женей, когда следствие закончится, и где всё можно будет начать сначала. Думал ли Женя когда-нибудь об этом сам?
Ему бы хотелось сейчас поговорить об этом, а не о пулях.
— Не знаю даже, как тебе это удалось, — неожиданно тихо говорит Женя.
Ваня замечает, как он опускает голову, и весь как-то сникает, словно расстроенный чем-то. Ему немедленно хочется это исправить, но он не понимает — как. Что сказать, чтобы Женя перестал расстраиваться? Я не виноват, я этого не делал? Ваня только об этом и талдычит.
— Что удалось? — не понимает он.
— Всё это, — неясно отвечает Боков. — Я ж даже не пидор.
— Я вообще-то тоже, — Ване кажется, что от этого разговора нужно защищаться.
— Ты говорил, тебе не нравятся девушки, — замечает Женя.
— Да, но… Я это уже с тобой понял. Я до этого ничего… — он почему-то сбивается, смущается, когда пытается сказать, что не пробовал с мужчинами. Хочет в волнении провести рукой по лицу, но когда дёргает ею, гремят наручники — да, точно. Он умудрился о них забыть. — Я до этого не осознавал, почему у меня с женой так не задалось.
— А теперь осознаёшь? — Женя поднимает голову, снова смотрит на Ваню с искренним интересом.
— Да. Женщины — они… они хуже мужчин.
— Хуже? — переспрашивает Боков, склонив голову к плечу, и в этот момент начинает напоминать собаку. — В каком смысле?
— В смысле верности какой-то. Преданности друг другу.
— А сам ты — достаточно предан? — Ваня снова слышит ревностные нотки в его голосе.
— Слушай, с Любой — это потому что у нас не складывалось с Диной. Я не знаю, что она тебе наговорила, но когда я был с тобой, я уже не… — он опять сбивается, начиная волноваться от того, что плохо получается выразить себя до конца. Как будто всё время недостаточно понятно. — В общем, если мне преданы, то и я предан.
Женя, сложив руки на груди, с любопытством оглядывает Ваню с головы до ног. А потом с ног до головы, пока не задерживает взгляд на лице.
— Забавно слышать это от человека, который изменял своей жене со мной.
Ваня начинает злиться: Женя его как будто не слышит.
— Я же говорю: это было из-за неё! Я же не на ровном месте.
— А шо она делала?
Женя звучит так, как будто ведёт с ним обычную беседу, вроде тех, что много раз были у них между работой или даже тогда, ночью, после секса, и Ваня, не чувствуя подвоха, рассказывает, как есть:
— Она ходила к этим. К сектантам. Ты их видел? — он вскидывает взгляд. — Там одни мужики. Друзьями их называла, говорила: они интеллигентные, умные, образованные, а ты вот просто мент, ты нихрена ничем не увлекаешься, ты не такой, — Ваня начинает сбивчиво, эмоционально выговаривать это, сам не замечая, как начинает заводиться. — Я и к Любе-то тогда пошёл только потому, что хотел как-то… ну… отомстить через это ей. Типа я тоже изменю, и это принесёт мне какое-то удовлетворение. Но это было всего один раз, мне даже не понравилось, не помогло…
Ваня спотыкается о собственное объяснение, потому что Женя вдруг спрашивает:
— А что помогло?
Тогда он тормозит, так резко, что будь его мысленный поток машиной на автомобильной дороге, то заскрипели бы шины. Прислоняется лопатками к спинке стула — тоже как будто бы по инерции — и одними губами отвечает:
— Ты.
— Я? — переспрашивает Женя, словно не верит.
— Да, у меня появились отношения с тобой, и… Она ушла, всё, что с ней — уже было неважно.
— То есть, хочешь сказать, что после той ночи в гостинице, ты больше ничего не делал?
— Я… — начинает было Ваня, а потом осекается. Смотрит с подозрением на Женю: — В смысле?
Тот пожимает плечами:
— Ну, никого не убивал?
— Я вообще никого не убивал!
— Всё-таки настаиваешь.
— Конечно, настаиваю.
Женя, вздыхая, вдруг двигается ближе вместе со стулом — с тех пор, как ушла Райкина, они так и сидят друг напротив друга, и их больше не разделяет стол, — их колени соприкасаются, а чужое дыхание, если бы Ваня попробовал сосредоточиться, можно было бы едва ощутить на лице. Женя наклоняется, опираясь локтями на колени, и берёт Ванины руки в свои ладони: гладит, разминает, как будто хочет помочь затёкшим от наручников суставам. Ваня думает: лучше бы просто снял их. И тем не менее — всё равно — тает от этой непонятной нежности.
Женя негромко говорит:
— Я очень тебе хочу помочь. Но для этого мне нужно, чтобы ты рассказал мне правду.
— Я уже…
— Вань, — он перебивает. — Это очень важно, иначе я ничего не смогу сделать. Понимаешь? Ты уже под следствием, фарш назад не провернёшь, но я могу вытащить тебя отсюда. Только для этого мне нужно знать всё, как было.
— Ты же меня сам арестовал, — бесцветно замечает Злобин, не желая легко поддаваться на эти увещевания.
— Райкина мне сказала, это после показаний Живого, я не мог их проигнорировать, это было бы странно, — объясняет Женя. — Но я больше всего хочу, шобы ты был на свободе, — он берёт Ванины руки, принимаясь целовать кончики пальцев то на одной, то на другой. И, целуя, наговаривает: — Ты же просто ошибся, да? Ты мог ошибиться, сделать глупость, я понимаю. Мы всё ещё можем это решить, если ты честно поговоришь со мной.
Ваню снова тянет заплакать, когда он видит — и чувствует — как Женя ласков с ним, и этой ласки даже больше, чем раньше, чем в том недолгом, но сказочном периоде их жизней до всего плохого. Он иногда говорил с такой ласковостью о жене, и единственное, что помогало Ване не срываться в эти моменты — знание, что она уже мертва.
А теперь он впервые обратил эту ласку к нему, и Ване всё сложнее ей сопротивляться.
Женя тянется, обнимает, собирает губами всё-таки покатившиеся по щекам дорожки слёз, прижимает к себе, как ребёнка, и снова спрашивает:
— Случилось какое-то недоразумение, да? Расскажи мне о нём. Расскажи, пожалуйста.
Ваня, всхлипывая, мотает головой: вроде как нет. А Женя снова:
— Когда всё это закончится, мы уедем в Москву. Слышишь? Я тебя заберу с собой, продолжим работать вместе.
Ваня зажмуривается, и несколько крупных слезинок падает на скованные руки. Значит, Женя всё-таки тоже об этом думал?..
— Ладно, — шепчет. А потом чуть громче: — Ладно, я расскажу.
Женя на секунду перестаёт его гладить, но, чуть помедлив, снова зарывается пальцами в спутанных тёмных волосах. Ваня, прижатый ухом к его груди, слышит, как быстро-быстро вдруг забилось сердце.