Доппельгангер [4]
Райкина ждёт в коридоре — стоит у окна, прислонившись поясницей к подоконнику, скрестив руки на груди. Когда Женя вылетает из кабинета, она вся подбирается, будто ожидает, что сейчас Боков выдаст ей по порядку что и за чем следует. А он не знает, у него события смешиваются в голове вместе с чувствами — с одной стороны он видит, что против Вани — все улики, с другой стороны, он думает о том Ване, которого знал, и этот образ никак не вяжется с портретом, проглядывающим через призму совершенных преступлений.
Он пробует закурить — пальцы дрожат, спичка с первого раза не попадает по коробку, как надо. Надя, так и не дождавшись комментариев, несколько удивлённо спрашивает:
— Ты что, его там одного оставил?
Браво, браво. Это пока единственный правильный вывод, который она сделала.
— А чё он, в окно выскочит? — мрачно отзывается Женя, наконец, закуривая.
— Я от него уже что угодно жду, — передёрнув плечами, признаётся Райкина. — Горло же он себе перерезал.
Жене хочется верить Ваниным словам — что не сам, что на него напал тот, другой, настоящий маньяк. Может, в каком-то смысле это и правда.
— Иди ты попробуй, — просит Женя, пристраиваясь у окна с сигаретой. Говорит со всей честностью, на какую только способен: — Я с ним уже не могу разговаривать.
Надя, вздыхая, скрывается за дверью: Женя прислушивается — стул задвигался. Видимо, через окно Злобин не сбежал.
Нужно идти к Варе. Женя не знает, почему не зашёл ещё утром — точнее, у него нет никакого иного объяснения, кроме трусости: боится узнать то, о чём и без Вари догадывается. Она звонила ещё вечером, говорила, что пуля найдена — Женя коротко пообещал: «Я зайду», но полдня потратил на эти бестолковые разговоры в допросной. Из пустого в порожнее, лишь бы добиться от него ответов, а тот плачет, мямлит и переводит тему — видимо, сыплется настолько, что уже просто не за что и не за кого спрятаться. Или он почему-то до последнего не хочет выдавать этого кого-то? Жене бы принесло большое облегчение покрывательство, история в духе: «Это сделал не я, но кто-то, кого я хотел выгородить», и хотя это не спасёт Ваню от участи заключения, но спасёт от смертной казни — а самое главное спасёт Женины чувства: да, Ваня запутался. Да, Ваня был кем-то запуган, Ваня ужасно, чудовищно поступил. Но он не маньяк, не убийца, не психопат — он улыбается ему по-настоящему и любит искренней. Только бы спасти это ощущение в своей душе — нужности другому.
Но нужно идти к Варе.
Женя докуривает, приоткрывает окно, чтобы выбросить бычок, и направляется в сторону лаборатории. Один поворот, другой, лестница, прямо по коридору — чем ближе он подходит, тем сильнее начинает стучать сердце. Расстояние до правды начинает вымеряться шагами — ещё пять, ещё четыре, ещё три. Один толчок ладонью, одно пересечение взглядами, и Варя скажет…
И Варя говорит быстрее, чем Женя успевает переступить порог:
— Пули идентичные, Евгений Афанасьевич!
Женя останавливается в дверях, как будто ещё можно передумать и уйти, выйти и зайти нормально — и со второй попытки он услышит что-то другое. Но Варя, утыкаясь глазами в микроскоп, продолжает возбуждённо тараторить:
— Нарезы — полный набор, шесть штук, ширина и шаг — совпадают. Но главное — микрорельеф. Вот, посмотрите, — она отодвигается от микроскопа и жестом показывает ему: подходите, мол. Женя подходит на ватных ногах, и заглядывает больше для вида, чем из действительного желания что-то увидеть. — Вот тут, на боковой поверхности, видите вот эту глубокую борозду?
Женя не видит, но кивает, чтобы она говорила дальше.
— И на второй пуле — та же самая борозда. Та же. Один в один, — у Вари весёлые, почти счастливые интонации.
Конечно, для неё это значит, что Володю отпустят. А для Жени…
Варя резко серьезнеет:
— А это что, значит, что из пистолета Злобина женщину убили?
Вопрос явно риторический — кому, как не Варе, это сейчас очевидно. По тяжёлому Жениному молчанию легко читается ответ.
Он идёт обратно теми же коридорами, только они теперь ощущаются длиннее — чувство какой-то ненастоящести всего, как будто он двигается во сне. Эмоциональный диапазон тоже словно из снов: если за поворотом окажется лестница, ведущая бесконечно вниз, с обрывающимися пролётами — Женя начнёт спускаться, ничему не удивляясь. Может, где-то там, внизу, и окажется омут, в который его затащат тихие Ванины черти.
А может, они уже его туда затащили.
Он поворачивает к лестнице, спускается, выходит в служебный коридор, и идёт к камере хранения вещдоков. Изымает Ванин блокнот, пролистанный им с вечера впопыхах, и, если быть совсем уж честным, чуть ли не закрытыми глазами — лишь бы не увидеть ничего такого.
Запершись в кабинете, Женя устраивается за столом, и внимательно просматривает каждую страницу — а там только заметки по делу, обрывки чьих-то допросов, как будто бы даже мысли, наводящие на какие-то догадки. Словом, блокнот образцового следака — Женя такие никогда не вёл, терпения не хватало. Ему даже становится немного легче, когда на страницах не находится ни описания убийств, ни дневниковых записей о чувстве удовлетворения после сделанного. Ничего, что Ване можно было бы предъявить.
Кроме одного. Рисунка.
Женя, хмурясь, внимательней вглядывается в небрежно прорисованную башню рядом с каким-то домиком и очерченными границами двора: Надя говорила, Ваня отвёз её на место, которое зарисовал со слов выжившей жертвы — зарисовал, а потом узнал. Или наоборот. Нарисовал то, что уже знал заранее.
Захлопнув блокнот, он застёгивает его по периметру, и, поднявшись, снова следует в допросную. Понимает, что нужно включиться в работу — Боков и сам внутренне мямлит не хуже Злобина, — и врывается в кабинет с мыслью, что больше ни на что не поведётся. Вытрясет правду, а если не вытрясет, то выбьет.
На манеже всё те же: Райкина за столом, трясущийся Злобин у стола. Глаза сухие — это первое, что Женя отмечает.
— Чё-то ты при Надежде Семёновне не ревёшь, — насмешливо замечает Боков, закрывая за собой дверь. — Получилось чё? — это уже к Наде.
— С переменным успехом, — отвечает она.
Женя про пулю пока решает не говорить — Ваня вообще не знает, что он просил Варю сделать эту экспертизу. Пусть повертится пока в неведении, а там, может, и сдаст себя сам.
— А я спросить хотел, — Женя берёт третий стул, ставит его напротив Злобина и, садясь, снова перелистывает блокнот в поисках рисунка. — Ты почему это нарисовал?
Ваня смотрит на рисунок будто бы без интереса, и глухо отвечает:
— Ну… Потому что выжившая жертва на сеансе описывала эту башню.
— Эту? — уточняет Женя.
— Ну да.
Он качает головой:
— Я ж тож там был, на том сеансе. Она сказала: башня — огонь — девушка. Три слова. Ты из этих трёх слов такую картинку сложил? — он ещё раз приглядывается к рисунку. — Одна башня, вторая, третья, домик какой-то рядом, дорога между ними. Где ты всё это услышал?
Ваня переводит быстрый взгляд на Райкину, потом снова смотрит на Женю:
— Я просто знаю, что есть в городе такой полигон, вот и… Сопоставил с её словами.
— Сразу на полигон подумал? Не на маяк?
— Слушайте, ну а что я, специально повёз вас на место преступления? — это Ваня, вскинувшись, спрашивает уже у Райкиной. — Какая в этом логика, если я — убийца?
— Маньячная, Ваня! — повышает голос Боков. — Обидно тебе стало, шо твои художества так долго не находят. Инсталляцию целую забабахал, а она там пылится без дела, пришлось самому показывать. Не?
— Это бред, — с тихим спокойствием возражает Ваня. — Ты притягиваешь свои «доказательства» за уши. Зачем? — и на последнем вопросе смотрит Жене прямо в глаза с таким вызовом, как будто сейчас опять скажет: из-за Любы.
Люба эта стоит между ними, как заноза в горле.
— А может, ты просто хотел продемонстрировать добросовестную работу следователя? — подаёт голос Райкина. — Мол, никто не подумает, если сам к жертве приведёшь.
— Надь, выйди, — снова просит Боков. — Я сам продолжу.
— Да что у вас за секреты тут?
Люба — не единственный секрет. Про пулю Женя ей тоже говорить не стал, и если придётся разыграть эту карту, он не хочет, чтобы присутствовала Надя — сначала нужно выслушать Ванино объяснение.
Когда они снова остаются одни, Женя поднимает усталый взгляд на Злобина:
— Какой-то долгий день, да? — спрашивает, как старого друга.
А тот в тон ему отвечает:
— Угу.
— Ты можешь его ускорить.
Ваня качает головой:
— Мне больше нечего тебе сказать.
Женя вздыхает, удобней устраиваясь на стуле:
— Ну… Тогда поговорим про пули?