Доппельгангер [3]

Может, Ваня и сам не знает, какой порядок правильный — он всё думает об этом котёнке. Антон тогда бросил его, крошечного, под колёса КАМАЗа — это была такая игра. Ваня с внутренним содроганием ждал, что кота просто переедет, что он расплющится, превратится в плоскую кровавую шерстяную кашу, и они услышат, как хрустят маленькие косточки в теле, но… Но Антон не успел. Не попал под колесо. Котёнок врезался головой в металлический диск и, видимо, получил серьёзную черепно-мозговую травму — умер от этого удара. Посмотреть, как разламывается тельце животного, не получилось, и Антон тогда протянул: «Жалко, блин».

Они подобрали кота, и хотели унести, чтобы похоронить на пустыре, но из соседнего дома вышла рыжая девушка — очень красивая, как из сказки (так её описывал Антон, когда вспоминал, а сам Ваня больше повторял за ним, чем чувствовал это на самом деле), и сказала, что всё видела. Что она расскажет об этом их родителям — и она рассказала. Тогда Антон первым выкрикнул: «Это сделал Ваня!», а Ваня так и сказал: «Это сделал Антон».

Но ведь это правда сделал Антон. Не он.

Ваня поднимает взгляд на Женю, и думает, что ему не понравится такой порядок — не понравится слушать про кота. Только ничего первее кота не было, и другой порядок Ваня установить не может.

— Слушай, — он снова пробует нащупать то взаимопонимание между ними, как будто установившееся за время совместной работы, а теперь вдруг куда-то исчезнувшее. — Ты же знаешь, мне девушки не нравятся.

— Знаю, да, — Женя встаёт и, сунув руки в карманы джинсов, проходится по кабинету. На Ваню не смотрит. — Ты поэтому их убиваешь?

— Нет, я имею в виду… не в этом смысле, — Ваня теряется: ему не хватает словарного запаса, чтобы всё это объяснить.

Остатки гордости не позволяют говорить на себя «пидор», «голубой», «гомосек», и другие слова, которыми он вообще-то привык о себе думать, но не привык ими объяснять себя для других. Он знает, что существует слово «гей», но ему кажется: Женя такого слова не знает. Ваня скажет: «Я гей», и Женя посмеётся. Хотя он тоже…

Но Ваня и понимает, что сам на себя Боков тем более не позволит ничего подобного сказать. И у него, кажется, была жена — кажется, он её даже любил. Ваня свою не любит. Ванина жена похожа на мальчика, если водить ладонью по коротко стриженному затылку, и не замечать запаха сладких духов, ощущения прижимающейся к телу груди, плавных изгибов линий, если всё чувство свести к руке на её затылке, то она… Нет, Ванина жена нихрена не похожа на мальчика. Это ему нравилось так думать.

Люба тоже на мальчика не похожа. Он вообще «мальчика» нашёл только в Бокове — и проблема в том, что в Жене этого даже чересчур, этого настолько много, что нельзя обмануться, нельзя сказать: «Да Женя просто похож на мою жену». Они тоже вообще не похожи.

Просто Ваня — гомик. Пидор. Голубой. А женщины, нанизанные на бамбук — это другое.  

— Тот, кто убивает женщин, он в них… они его привлекают, вот, — Ваня находит интеллигентное объяснение.

— Считаешь? — заинтересовывается Женя с таким видом, как будто они, как раньше, всего лишь обсуждают версии, и Ваня не один из подозреваемых. — Они не изнасилованы.

— Ну, они без одежды, — проговаривает Ваня. — Там всё равно есть сексуальный мотив.

Боков останавливается над Ваней, неожиданно наклоняется, положив одну ладонь на столешницу, а другую — на спинку его стула, и оказывается так близко, как много раз до этого уже был. В прошлые разы целовал. В этот раз Ваня даже начинает медленней дышать, не понимая, чего ожидать: пощёчины или тёплых губ.

Похоже, что ничего из этого, потому что Женя просто говорит:

— Расскажи мне тогда и про другие мотивы.

— Да я не знаю никаких мотивов, я просто пытаюсь найти объяснения! — плакать больше не получается, слёзы как будто высохли, и Ваня начинает заводиться, повышая голос.

— А зачем?

— Чтобы защитить себя, раз ты из защитника резко превратился в нападающего, — эту обиду он глухо проговаривает в сторону и, кажется, что-то задевает в Жене, потому что тот меняется во взгляде. То ли мрачнеет, то ли просто становится задумчивей, но между бровей начинает проглядываться морщина.

— А я должен тебя защищать? — уточняет Женя так, как будто правда не понимает.

— В наш последний разговор…

— Ой, не начинай, а.

— Почему? Раз уж ты спросил.

Женя вздыхает, отталкивается ладонями и от стула, и от стола, выпрямляясь, и отходит к окну. Ваня смотрит на его спину, на красиво прорисовавшийся тёмный силуэт — такие сильные, широкие плечи, — и вспоминает, как одной совместной ночью (той ночью, что была всего-то позавчера), он лежал у Жени на груди, и шёпотом рассказывал ему про кролика. Про кролика, который был уже после кота, но тоже умер — Антон не кинул его под машину. Бабушка его съела.  

Женя ещё спросил: «Это был обычный домашний кролик?», а Ваня ответил: «Нет, это был декоративный кролик, родители привезли его из ГДР», а Женя: «И твоя бабушка его съела?», и Ваня кивнул. Она хотела дать понять ему, что кролик — это еда, а не друг. Бабушка вообще любила преподавать такие уроки: о том, как живое становится неживым, и как мнимые смыслы разрушаются под давлением настоящего предназначения.

— Ты сказал, что если бы мы познакомились в детстве, ты бы меня от всего этого защищал.

— М, — без интереса откликается Женя, не поворачиваясь от окна. — Тока пока в твоём детстве кроликов жрали, я уже в армии служил, и даж не догадывался, что где-то в Курортном новый маньяк подрастает.

— Той ночью ты не так об этом говорил, — у Вани дрогнул голос.

Женя, наконец, встаёт к нему лицом, и скрещивает руки на груди.

— Той ночью я ещё не знал, шо ты девчонок убиваешь, за ноги вверх тормашками подвешиваешь, и в улей засовываешь. Это, Ваня, знаешь ли, новый маленький факт о тебе, который меняет дело.

— Значит, ты всё-таки согласен, чтобы мне пустили пулю в затылок? — Ваня повторяет свой вопрос о казне, и смотрит так же прямо, как когда спрашивал об этом первый раз.

А Женя, как и в первый раз, не говорит ему ни да, ни нет. Он снова как-то теряется, опускает руки, и вместе с ними будто бы роняет часть своей непоколебимой уверенности в Ваниной вине. Тянется за пачкой сигарет, и делает это не от потребности дымить, а чтобы спрятать за движением рук какую-то внутреннюю суету. Ваня всё равно это замечает: суетится. И сомневается. И не хочет допускать до себя эту мысль.

— Если меня убьют, ты себе этого не простишь, — давит он туда дальше. — Ты уже потерял человека, которого любил. Но одно дело — не суметь спасти, а другое — своими руками засунуть в петлю. Я знаю, ты не любишь меня так, как её, я не могу на это даже претендовать, но я не хочу, чтобы в один день, когда вы найдёте настоящего убийцу, ты понял, что…

Ваня недоговаривает: пачка сигарет летит в сторону, в стену, Женя так и не успевает закурить, потому что спичка, уже собиравшаяся чиркнуть, вдруг отлетает туда же. И он, выхватив из губ сигарету, сминает её в ладони, когда принимается на Ваню орать.

— Заткнись! Заткнись, Злобин, заткнись! — снова подаётся к нему, нависая, и Ваня ёжится, в этот раз действительно опасаясь: ударит.

А он даже не успел сказать. Не успел сказать: «…ты понял, что убийца — это тоже ты». Женя резко отстраняется, отшатывается к шкафам, шарит где-то по полу у стенки — сигареты ищет. Когда находит, быстрым шагом направляется к выходу из кабинета, и хлопает дверью, прежде чем скрыться в коридоре.

Ваня оглядывается на резкий звук, предвидя: сейчас зайдёт Райкина. Всё-таки перегнул.