Доппельгангер [2]

Может быть, и Жене всё это кажется до боли знакомым, воспоминанием из далёкого детства, когда он дружил только с такими детьми, как Ваня. Они были слабее, плохо катались на двухколёсном велике, плакали, когда разбивали коленки, и всегда стремились к более сильным, потому что иначе их обижал кто-то, кто был не только сильным, но и злым. Женя выбирал быть сильным и добрым. Они нуждались в рыцаре, и он выбирал быть рыцарем (не зря именно этот образ пришёл к нему на сеансе гипноза: Женя думал, что притворяется, теперь допускает — может, и нет). 

Сейчас ему хочется поверить во что угодно, кроме правды: он вытащил из груди своё сердце, нанизал его на копьё, и принёс Ване, чтобы тот бережно снял его и исцелил, а не подбросил в воздух, подстрелив в полёте. По ощущениям: Ваня сделал второе, а не первое. Сначала заставил поверить в первое, а потом выстрелил — наверное, в тот же момент, когда и в Живого, — в Женино сердце. Теперь Жене кажется, что эти глаза напротив, влажные и большие, смотрящие с той же искренностью, что и раньше, на самом деле спрашивают его: «Ты дурак? Кто ж пронзает собственное сердце копьём?». Наверное, тот, у кого оно и раньше было с прорехами.

— Реще давай, — поторапливает Женя, вытягивая из пачки сигарету.

Чиркает спичкой под Ванино: «Да… Я щас… Просто… Успокоиться надо…».

— А чё ты нервничаешь, Вань? — усмехается, затягиваясь. — Ты ж ничё не сделал, — а потом, двигаясь локтями ближе по столу: — Или сделал?

Ваня ёжится под его взглядом, но смотрит в ответ очень прямо — с такой внутренней честностью, что Женя почти готов в неё поверить.

— Я нервничаю, потому что ты на меня давишь, — отвечает он. — И ведёшь себя странно.

— Это я веду себя странно? — у Жени даже брови ползут вверх.

После того, как Живой в ходе допроса заявил, что встречу на краю обрыва назначил ему именно Ваня — «Он сказал, что ему нужно мне кое-что показать, взять какие-то образцы для лаборатории в той части леса», — Злобин только и делает, что странно себя ведёт, хотя Женя тогда ещё не поверил. А где-то в глубине души — так глубоко, что не докопаешься, даже если прийти туда со специнструментами — Жене и сейчас хочется услышать от Вани историю, которая неожиданно объяснит всё, поставит на место каждую недостающую деталь, назначит злодеев виноватыми, а добрых мальчиков с ангельскими глазками — безгрешными. Как было бы хорошо и просто.

И жутко наивно. А за изображение наивности тут отвечает не он.

— Да, ты ведёшь себя странно, — настаивает Ваня. — Как ты можешь так легко этому верить? Ведёшься на чужие слова, хватаешь, тащишь сюда в наручниках, — он начинает перечислять это с искренней обидой. — Позвал к себе, как обычно, а в итоге арестовал, предъявил обвинения — сыграл на моём доверии, когда сам доверился другим, а не мне.

Он снова вскидывает на Женю этот мокрый взгляд, от которого хочется сломаться, сдаться, потянуться за ключом, открыть наручники и, целуя красные полосы на запястьях, сказать: «Извини, извини, я даже не знаю, почему так подумал, извини…».

Проблема в том, что Женя знает, почему он так подумал — и рука, дёрнувшись было к Ване, чтобы утешить, возвращается вместо этого к сигарете.

— Ты собирался по порядку, — напоминает он снова. — Так давай, — Женя прикрывает глаза, пытаясь понять, где вообще начинается порядок — что в нём первое, а что второе.

Ему бы, наверное, спросить, нахрена он убил нулевую жертву, и за каким чёртом вообще начал убивать, а он хочет услышать что-нибудь, что оправдает и объяснит и эту жертву, и все последующие, и потому задаёт вопрос, который помог бы Ване это объяснить. Ване, а не следствию.

— Ты с какого перепугу блевал тогда?

— Я же говорил. Раков переел.

— Когда ты их переел? — с нажимом интересуется Женя. — Когда за протоколами в отдел возвращался? Был живой-здоровый, а вернулся — зелёный. За руль зачем-то сесть хотел. Чтобы шо? Въебаться куда-нибудь?  

У Жени весь тот день разматывается в голове, как взятая с полки киноплёнка, где он заново может просмотреть каждый кадр: хорошее умение для следователя. Хреновое для того, кто любит.

— Я правда забыл протоколы, — начинает быстро объясняться Злобин. — Что ты вообще цепляешься к мелочам? Я же обычный человек, я могу что-то забыть.

— Да я что-то не уверен, Ваня, шо ты обычный человек. Если бы ты блевать тогда не начал, мы бы в ритуальное агентство вовремя приехали, и старушка бы тебя с радостью опознала. Прально? Она ж не Живого бы опознала. Живого с нами не было. Она бы узнала именно тебя.

— Она бы опознала его, когда мы бы её привезли, и он это слышал, он стоял там в коридоре! — выпаливает Ваня почти скороговоркой. И потом, уже чуть спокойней, спрашивает сам: — Ладно, но ты же понимаешь, что я не мог её убить? Я был с тобой.

— Это я как раз понимаю, — легко соглашается Женя — а чё спорить с очевидным? — Полагаю, ты кого-то попросил это сделать, пока отходил за протоколами. Напарника своего, может. Или бандита подкупил. Я рассчитываю, что ты мне это и расскажешь.

— Какого бандита? — хмурит брови Ваня.

— Да те виднее — какого, — хмыкает Женя. — Вы тут все вон — с бандитами повязаны. Одна ребёнка через бандитов спасает, другой бабулек убивает — тесное взаимовыгодные сотрудничество, так сказать.  

— Жень, я же сам нашёл это агентство, — напоминает Ваня. — Сам туда позвонил, сам вызвал её на допрос.

— С восемьдесят второй попытки, я помню. У вас их, наверное, всего восемьдесят два? Что-то мне подсказывает, что «Балка» в телефонном справочнике не на последнем месте стоит, а в алфавитном порядке. Напомнить, какая по счёту буква «Б»? — сигарета заканчивается, начиная обжигать кончики пальцев, и Женя нервно тянется за следующей.  

Вместо объяснений за странный порядок прозвонов, Ваня начинает о другом:

— Я бы мог вообще не звонить туда. Мог бы пропустить, вы бы никогда не стали перепроверять, просто бы решили, что, значит, не в городе покупал, и всё… Но я же позвонил! — и снова поднимает свои честные-честные, красные от слёз глаза. — Позвонил, и сразу тебе сказал, и ничего заранее не продумывал…  

В этот момент Жене очень хочется сказать: «Ну да. Да, всё так и есть», согласиться с Ваней, поцеловать, извиниться, снять наручники, похвалить за то, что он такой сообразительный и молодец — да только Боков сам же и спотыкается о своё отношение к Ваниным словам: как будто тот не следователь, а так — сделал жест доброй воли своим звонком. Рациональность снова вытесняет эмоциональность, и едкий голос в Жениной голове подсказывает: это очень удобно — вбросить улику туда, где он всё сможет контролировать, а значит, и распорядиться этой уликой потом как угодно. Старушка бы, наверное, никогда до них не дошла.

— Ну-ну-ну, — произносит Женя, заметив, как у Вани снова начинают катиться крупные слёзы из глаз. — Тока реветь щас не надо. Терпеть этого не могу.

Потому что очень хочется начать жалеть. И Злобин, как будто мысли читая, издаёт в ответ жалобный всхлип, и ещё несколько слезинок падают прямо с ресниц. Женя отводит взгляд, прячась за сигаретным дымом.

— Маньяки, Вань, любят играть со следствием, потому что в этом тоже часть удовольствия. Азарт, понимаешь? И все они, в конечном счёте, хотят быть пойманными. Когда всё время выигрываешь в одну и ту же игру, становится скучно — хочется хотя бы разок проиграть.

Он выглядывает из дыма, смотрит внимательно: пытается пробудить в Ване тягу к этой теме — в первый день с таким любопытством спрашивал про Фишера (собирался учиться на чужих ошибках?), — но тот неожиданно уводит разговор в другую сторону:

— Ты просто злишься.

— Чего?

— Из-за Любы.

— Сдалась она мне, — фыркает Женя.

— Сдалась, видимо, раз ты вчера за это предъявлял, а сегодня я с наручниками в допросной, — Ванин взгляд меняется, жалостливый блеск неожиданно проходит, начиная отливать холодом.

Женя, улавливая, на что он намекает, даже находит это смешным:

— Ты угараешь что ли?

— А мне говорили, что ты такой, — Ваня смеется с какой-то разбитостью. — Ты и с Фишером так делал: вешал вину, на кого придётся, чтобы личные проблемы решить. А тут, видимо, личные счёты сводишь? Из-за проститутки, блин.

Женя резко подаётся вперед и хватает Ваню одной рукой за грудки, сжимает в кулаке тянущуюся ткань свитера. Тряхнув его, требует:

— Рот закрой.

Он боролся за Марусину жизнь, боролся так, как мог, как ему было доступно, потому что никакие «спасибо» и «пожалуйста», никакая вежливость и никакое протирание колен перед прокурором — ничто не могло сдвинуть систему с заевших колёс, и теперь Женя никому не позволит осуждать и оценивать его методы. Ваня не терял жену так, как он. Ваня вообще — маньяк.

Дверь кабинета резко открывается, и Надя начинает говорить раньше, чем показывается на пороге.

— Вы там закончили про гонорею?

— Нет, — резко отвечает Женя. — Только начали.

— Я не пойму, чё так… — она, наконец, проходит в кабинет, и, увидев картину целиком, замирает на полушаге. — Боков, ты его избивать собрался? Мы пытки не применяем.

Женя, отпустив Ваню, садится обратно в кресло, и устало просит:

— Надь, выйди, а. Тут самый интересный момент.

— Про гонорею?

— Про неё.

Женя, говоря это, смотрит в Ванины глаза, не моргая, а Ваня в ответ, точно так же, смотрит в его. Надя кажется ужасно лишней.

Хорошо, что она тоже это чувствует, и выходит. Женя, дождавшись хлопка двери, флегматично напоминает:

— Ты собирался что-то там рассказать. По порядку.