Доппельгангер [13]

Когда агрессия спадает, начинается тревога. Ваню бросают в камеру чуть ли не пинком — изолированная от всех, для особо опасных, с окошком-решёткой на двери, — она зажимает его в тисках, как уже приговорённого к смерти. В решётку и цепляется Ваня обеими руками, когда в панике пытается допроситься конвоиров:

— Что с Боковым?

— На хуй иди.  

Конвоиры новенькие. Злобин отходит от двери, ждёт, пока придёт кто-нибудь другой — Райкина, например, с допросом, — но её всё нет и нет. Он снова попадает в это странное ощущение брошенности, когда никто не хочет играть, разговаривать, замечать. И ладно бы, касайся это только Вани, но он же по-человечески пытается допроситься: что с Женей? Да, он психанул, лишнего сказал — но это от эмоций, не от реальных намерений. Он надеется, что Женя — если он в порядке, — это понимает, и не обидится на этот безобидный трюк с водой. Это же глупость, почти что шутка. Хотя Ванины шутки никто никогда не понимал.

Их ещё Антон не понимал. С ним была похожая история: он подмешал ему кусочки мухомора в еду. И вообще-то не просто так — это было первое апреля, и Антон сказал Ване, что в луже лежит рублёвая монета. Когда тот над ней наклонился, чтобы подобрать, брат толкнул его с такой силой, что Ваня плюхнулся в эту лужу животом вперед, и весь измазался в грязи. До сих пор, когда он вспоминает это, на коже появляется мерзкое ощущение налипшей одежды, с которой стекает грязная вода — и эта грязь преследует до самого дома, и все — и девчонки, и пацаны, и рыжая соседка, — все видят, как Ваня унижен. И все ржут. Если делаешь так — не нужно потом удивляться, что в тарелке оказались мухоморы. И если предаёшь того, кого любишь, не удивляйся, что в воде нашли опиум. Это ведь всё простые причинно-следственные связи, такому следователю, как Евгений Боков, они должны быть понятны.

Нет, он точно не обидится. Ваня объяснит ему всё, и он не обидится, и они ещё поговорят о Москве, о своих чувствах, о неслучившихся отношениях. Он отсюда больше не сбежит, и не потому, что теперь нет способа — нет, он просто выбирает оставаться с Женей. Злобин прекрасно представляет, что такое следственные мероприятия, а значит у них с Боковым на двоих будут целые месяцы разговоров.  

Когда он придёт.

Но и в этот день, и на следующий к Ване приходят не те — какие-то опера, эксперты, психологи и психиатры. Перед первыми Ваня или каменно молчит, или отвечает невпопад, или пускает слюну на стол, пока смотрит в одну точку — и именно по этой причине появляются психологи и психиатры. Он продолжает изображать сумасшествие и перед ними, но по читаемому скепсису во взгляде быстро приходит к пониманию, что ему не верят. Однажды слышит из-за двери: «Нет у него диагноза. Он просто ублюдок». А Ваня вообще-то не такой.

Единственное связное, что Злобин время от времени произносит в эти долгие дни: «Где Евгений Афанасьевич?» или «Что с Боковым?». Один раз пробует сказать, что будет говорить только с ним, и его избивают дубинками конвоиры — пускать слюну в пол Ваня из-за этого не перестаёт.

Но на третий день он всё-таки приходит. Дверь с лязгом открывается, и Ваня чувствует его присутствие по тяжелому запаху парфюма раньше, чем замечает глазами — но сразу же подбирается, садясь на каменной, прицепленной цепями к стене, койке. Ищуще смотрит на Женю, пытаясь угадать в его лице следы болезни или недомогания, но тот выглядит обыкновенно, а ещё улыбается Ване, чем заставляет — как-то само собой — улыбнуться в ответ.

— Чё, Ванюх, думал сдохну? — весело спрашивает Женя, присаживаясь на табурет. Табурет тоже каменный, стоит у стола, прибитый к полу. — А меня ничё не берёт, представляешь? Дозировку походу не рассчитал, привык на трёхлетках отмерять, да?

Ваня мотает головой, оправдываясь:

— Я не думал, что сдохнешь. Я вообще… — он подаётся вперед, опасливо смотрит в сторону окошка — никто не слушает? — и с досадой говорит: — Слушай, я знаю, ты считаешь меня странным…

— Да нет, с чего бы? — копаясь в каких-то бумажках, перебивает Женя, но Ваня, мотая головой, не ведётся на этот сарказм:

— Я просто хотел сказать, что с водой — это я… Это не чтобы навредить. Я думал, ты со мной не согласишься уехать, и ты бы… ты бы просто уснул, и всё…

— И ты бы меня увёз? — Женя догадливо кивает.

Кивает и Ваня: да, конечно бы увёз, как только понял бы, как это лучше сделать в условиях блокпостов. Ему просто не хотелось перепалок и глупой, бессмысленной борьбы друг с другом — они бы потом обо всём поговорили, в более спокойной обстановке.

— Тогда всё в порядке, Вань, — откликается Боков. — Никаких обид, — он тянется к столу к какой-то папке, и Ваня только в этот момент замечает, что Женя принёс с собой документы. Листая их, Боков говорит: — А у меня для тебя как раз хорошие новости, Ваня. Прям мечты сбываются.

Тон у него непонятный: вроде и доброжелательный, а вроде и… Ваня чувствует, что теперь Женя говорит этим тоном не всерьёз, хотя раньше им же звучали самые лучшие, самые тёплые, самые добрые на свете слова. Этим тоном он говорил: «Я люблю тебя», и: «Всё будет хорошо», и: «Ты такой славный, хороший, чувственный мальчик».

Теперь он говорит им:

— В Москву с тобой поедем. Вдвоём.

— В смысле? — Ваня, конечно, ждёт подвоха, и Боков не тянет интригу:

— Решил тебя этапировать к нам. А то больно много у тебя здесь знакомых. Ты их, конечно, уже почти всех по багажникам распихал, но мало ли, найдутся ещё добровольцы.  

Это ничуть не трогает Ваню: ему без разницы — здесь, там, он больше не собирается сбегать. Лишь бы продолжал приходить Женя, потому что, пока он рядом, ничто не ощущается, как наказание. И потому что, пока он рядом, Ваня не теряет надежды договориться — ведь такие слова, которые говорил Женя, не говорят просто так.

Он молчит в ответ, и Женя, видимо, заканчивая на этом разговор, встаёт. Тогда Ваня спрашивает:

— А что потом? — он, конечно, знает, что потом, но хочет напомнить об этом Жене.

Тот и бровью не ведёт, когда отвечает:

— Тюрьма особого назначения и смертная казнь, — будто бы задумавшись, добавляет: — Хотя можешь попытаться прикинуться дурачком, актёрские таланты у тебя хорошие, Ваня-следователь.

— Я уже пытался, — буркает Ваня.

Женя лыбится:

— Шо, не повелись?

Он качает головой, и Женя, вдруг приглядевшись к нему, хмурит брови. Уже собиравшийся выходить, он передумывает, направляется от двери обратно — Ваня сначала думает, что к столу, но нет, к самому Злобину. Сунув папку подмышку, берёт Ванино лицо в свои ладони, поворачивает под свет лампы, и очень недовольно спрашивает:

— Тебя шо, били?

Ваня, чувствуя злорадную жажду справедливости, кивает с куда большей трогательностью во взгляде, чем мог бы. Да, мол, били. И было очень, очень больно — брови поднимаются домиком. Женя тяжело вздыхает, отпуская лицо, и разворачивается к выходу из камеры — преодолевает расстояние до двери в несколько больших шагов, а оттуда Ваня слышит гневное:

— Кто Злобина избил?!

В ответ раздаётся какое-то неразборчивое мямленье. А потом снова Женин голос:

— Какого хуя вообще? Шоб пальцем его никто не трогал. Если он нарушает шо-то, то меня зовите, я с ним буду говорить, — его голос удаляется всё дальше и дальше по коридору, превращая возмущения в обрывки фраз, из которых Ваня только улавливает, что бить его можно в случае прямой угрозы, которую он, Злобин, выразит первым, а по другим причинам нельзя.

Разулыбавшись, Ваня ложится на матрас, постеленный на его каменную койку, и закидывает руки за голову. Довольно думает: если какому-то человеку не всё равно, что у него на теле пара лишних синяков, разве ему может быть всё равно, что в один день Ване в затылок пустят пулю? Разве он будет этому способствовать, разве будет приближать момент? Нет, всё-таки Женя его любит, а любовь… как там ещё раз? Всё покрывает. Любовь всё покрывает.