Доппельгангер [12]

Это всё оказывается сном. Конечно, это всё оказывается сном: Ваня никогда никого не убивал. Они снова там — встречаются на вокзале, едут в Жигулях, спасают ребёнка, дерутся с мужиками, моются в душе, всё повторяется кадр за кадром, и везде рядом с ним Ваня, который никого никогда не убивал. Повторяется и другое: повторяется тот день, когда Женя дёрнул ручку Жигулей, и сказал: «Ну всё, я пошёл», а Ваня схватил его за рукав куртки: «Подожди, пожалуйста», и Женя повернулся к нему — что, мол? — а Ваня придвинулся ближе и поцеловал его в губы. Женя должен был его за это ударить, но не ударил — так всё и началось: не с намерения что-то сделать, а с позволения не делать ничего. Женя разрешил себе ничего не делать с этой странной, закручивающейся связью, вступающей в противоречие со всеми внутренними принципами, и заставляющей думать ночами: «Что со мной не так?». Много позже он будет думать уже иначе: вот бы это так и оставалось главной проблемой, вот бы и дальше мучиться вопросом, пидор он или нет, а не… не вот это всё.

И желание сбывается — сон рассеивается, теперь можно попробовать заново. Можно рассказать Ване: «Прикинь, что мне про тебя приснилось?», и посмеяться над этим, как над дурацким кошмаром. И Женя пробует. Пробует, как только ощущение поцелуя на губах проходит: он смотрит на Ваню, открывает было рот, чтобы произнести: «Знаешь, я сегодня видел такой сон…», но почему-то голоса нет. Не получается сказать — Женя хватает воздух ртом, как рыба, а Ваня смотрит на него, и улыбка с ямочками становится какой-то половинчатой: превращается в зловещую, жуткую ухмылку. Тогда Женя с ужасом понимает: этот кошмар везде.

И, вздрогнув, он просыпается от этого кошмара, оказываясь в другом, реальном кошмаре. Этот реальный кошмар пробивается к нему не сразу, складывается из тёмных пятен и кругов перед глазами, то распадается, то снова собирается — и так до тех пор, пока, проморгавшись, Женя не улавливает перед собой Ванино лицо. Тёмное — от того, что темно вокруг, — а над ними: огромное, звёздное небо. Такое красивое и большое, что даже странно, что под ним может существовать этот момент — момент, когда маньяк баюкает на коленях очередную жертву.

Тем не менее, едва заметно прощупывая локтями тело, и замечая, что с него снята кобура, Женя всё равно ощущает такое безграничное доверие к Ване, что когда тот подносит к губам бутылку воды, он приподнимает голову и пьёт. Чувствует на затылке тонкие пальцы — Ваня придерживает. И когда Женя снова опускает голову на его колени, получается оглядеться: они в том же поле, где перевернулась машина. Он замечает её краем глаза, слышит трассу, чувствует… нет, не холодную землю, что-то другое: ведёт ладонью, а это куртка. Кожаная куртка, которую он никогда не видел на Ване раньше, а теперь тот подстелил её под Женю, чтобы не лежал на промерзшей земле. Это так странно умиляет, что хочется спросить: «Тебе не холодно?». Спросить, а потом отдать свою — «Накинь».

Женя снова косит взгляд вниз — очень больно двигать зрачками, голова от этого начинает гудеть сильнее, — выхватывает из высокой травы очертания милицейского бобика. Хрипло проговаривает:

— Ты даже не попытался скрыться. Скоро сюда приедет наряд.

— Пускай, — Злобин пожимает плечами.

— Ты сдаёшься? — Женя переводит взгляд на его лицо.

Ваня, приглаживая его волосы со лба куда-то в сторону, уверенно отвечает:

— Я буду отстреливаться.

Женя усмехается, прикрыв глаза.

— Не надо отстреливаться, Вань, — просит он. — Их будет много, они тебя убьют.

— Меня и так, и так убьют, — отвечает он, и Женя с удивлением отмечает, что голос у Злобина на последнем слове дрогнул.

Ему кажется, что-то не так. Есть ещё варианты побороться: тачка цела, пушка есть (теперь, наверное, даже две), Женя едва пальцем двинет, если Ваня попробует скрыться — так ему плохо. Злобин был бы херовым ментом (а Злобин был отличным ментом), если бы не понимал, что на выездах из города стоят блокпосты — но мог бы пройти полями. То, что случилось с Женей, подарок судьбы — она шепчет ему: «Ваня, беги», а Ваня вдруг разворачивается и решает остаться. Глупость какая-то.

— Ты сдаёшься, — всё-таки констатирует Женя.

Ваня в ответ рассеяно жмёт плечами, и смотрит так, как смотрят обиженные дети. В сочетании с его щенячьими глазками это кажется даже умилительными, и Женя невольно улыбается, потянув к нему руку.

— Ну, шо случилось? — спрашивает, мазнув пальцами по щеке. — Шо ты такой грустный?

— Всё глупо как-то получилось, Жень, — серьёзно отвечает он.

— А как ты хотел?

— Не так, — он слегка мотает головой. — Я не думал, что влюблюсь в тебя.

— Понимаю, Вань, — кивает Женя. — Для меня в этой истории тоже было… много неожиданного.

У Злобина, прямо как на допросе, наворачиваются на глазах слёзы — нужды в которых Боков сейчас не понимает, потому что Ваня обладает всеми возможностями к побегу, — и он дрожащим голосом произносит:

— Я просто… — всхлипывает. — Просто… Последний раз хочу попытаться.

— Что попытаться? — не понимает Женя.

— Договориться, — он смотрит куда-то вниз, не на Женю, а будто бы ещё ниже, и с его щеки падает слеза — падает рядом с Жениной головой. — Я тебя правда люблю. И я никогда тебе ничего плохого не делал и не сделаю. Мы могли бы уехать вместе, как ты обещал… — взгляд поднимается чуть выше, и теперь они смотрят друг другу глаза в глаза, — в Москву. Я знаю, мне теперь нигде не будет места, но у меня есть документы на другое имя, я могу затеряться, и я больше никогда не буду всего этого… ну, с убийствами… я обещаю, что завяжу ради тебя, Жень, пожалуйста…

Становится немного яснее. Женя, напрягая последние уцелевшие в голове извилины — господи, кажется, что больно даже думать, — пробует ответить как можно мягче:

— Вань, я… я тебе тоже никогда не врал, — уклончивый способ сказать: «Я тебя тоже люблю» — повторить эти слова теперь кажется Жене невозможным. — Но я же должен понимать, с кем имею дело, а я… ничего не понимаю.

— Всё ты понимаешь, — буркает Ваня как будто бы даже обиженно.

— Нет, не понимаю, — настаивает он. — Не понимаю, какой ты, и почему ты такой.

— А я что, знаю, почему я такой? — вскидывается он, и Женя морщится, потому что колени под ним дёрнулись вместе с его многострадальной головой. — Просто такой и всё. С самого детства. Все — другие, а я — такой. Не специально же.

Женя, вздохнув, заставляет себя всё-таки приподняться, чтобы, опершись рукой о куртку по другую сторону от Вани, сесть, оказываясь на одном уровне с его лицом. Красивым, умилительным, заплаканным лицом — у Жени при взгляде на него сжимается сердце.

— А когда ты про котиков, щенят и кроликов рассказывал, ну, как твой брат мучил их — это на самом деле делал ты? — спрашивает Женя.

Ваня, зажмурившись, быстро кивает, а Женя ловит губами сбежавшие по щекам слезинки — так, словно имеет дело не с маньяком, совершающим зло не меньшее, чем делал Фишер, а с запутавшимся ребёнком.

Он даже шепчет ему, поглаживая по волосам:

— Тш-ш… Ничё, Вань. Всё нормально, мы со всем разберёмся.

Злобин, всхлипнув, поднимает взгляд, недоверчиво уточняя:

— Ты поедешь со мной?

— Поеду.

Он суетливо подтягивает колени к себе, собираясь встать:

— Тогда нужно быстрее…

Но Женя кладёт поверх его коленей свои ладони, останавливая:  

— Тише. Я так резво не могу. Дай перекурить, хорошо? Минут пять у нас есть.

Руки ощущаются деревянными и тоже изнывают от боли — он шарит ими по карманам, попутно отмечая: у него при себе ни табельного, ни пейджера, ни ксивы. Занятно. Всё это он ловит гулящим по Ване взглядом — кобура надета на его плечи.

А ещё Женя прислушивается к звукам со стороны трассы — хорошо бы додумались выключить проблесковые маячки и сирену. Хорошо бы…

Женя сует сигарету в рот, не хватает ловкости справиться со спичками — Ваня любезно помогает, — и Боков, кивая в благодарность, закуривает, попутно интересуясь у Злобина:

— А чё… какие планы, шо в Москве собрался делать? — выдувает дым в сторону из уголка рта. Слегка улыбается: — Чё там у тебя за документы новые, покажешь?

— Да они в машине, — как бы отмахивается Ваня. — Просто… паспорт на другое имя.

Женя не спрашивает, что за имя, чтобы не нервировать лишними подозрениями, и праздно интересуется:

— А где ты его взял?

— Мне один человек сделал. Владимир Сергеич.

— А, мы ж его и искали, — честно говорит Женя, и снова улыбается, изображая радость узнавания от знакомого имени. — Где он, кстати? На Портовой не нашли.

Ваня кивает в сторону трассы, показывая на чёрный Мэрс, одиноко брошенный на обочине. Отвечает тоже предельно честно:

— В багажнике.

Женя заставляет всю силу воли, которая у него только есть, собраться в кулак, и когда переводит взгляд с машины обратно на Ваню, выдавливает всё с тем же дебиловатым выражением на лице:

— Прикольно, — затянувшись, интересуется между делом: — А… за шо ты его?

Ваня разводит руками:

— Да там… Не хотел быть ему должным, вот, — и быстро добавляет: — Ты не подумай, я его не люблю, я тебя люблю, и я бы тебя так никогда…

Женя качает головой: мол, нормально всё.

— Вань, я бы… я бы никогда и не подумал. Всё хорошо, — и для верности кладёт ладонь ему на затылок, чтобы, притянув головой ближе к себе, чмокнуть в макушку.

Нервно, конечно: сигарета уже заканчивается, темы для разговоров — тоже. И тут вдруг:

— Слышишь? — Ваня вскидывается.

Женя слышит: сирену никто не выключил, и, судя по всему, сюда несётся целый милицейской кортеж. Злобин, перепуганный, начинает суетливо подниматься на ноги, а Женя, бросив окурок в траву, осторожно хватает его обратно, уговаривая:

— Вань, без резких движений. Щас аккуратно уйдёшь.

— Да как аккуратно?! — Женя видит, как через нервическую психованность начинает пролезать атакующая агрессия, и с силой цепляет его обратно вниз, к себе.

Припадает к губам пылким поцелуем, как будто прощальным, и пока их языки встречаются в Ванином рту, Женины руки встречаются с Ваниным телом: по плечам, по груди, по рёбрам — уже совсем близко, ещё чуть-чуть левее, кончики пальцев соприкасаются с металлом, и Женя одним движением вытаскивает из кобуры пистолет. И резко назад — разрывая поцелуй, касания, близость, всю эту больную, неестественную связь, — он подаётся назад, чтобы выкинуть руку вперед, и прицелиться ему в лоб.

Лишь бы не было второго пистолета.

Лишь бы эти оболтусы Райкиной всё сделали правильно.

Лишь бы не дрогнула рука.

— Вот ты ублюдок, Женя, — с горечью произносит Ваня, с такой горечью, что Бокову и вправду на секунду становится его жаль.

Но это ровно секунда, а уже в следующую — Злобин летит в траву, его скручивают сразу в три пары рук, пока ещё несколько человек держат его на мушке. Женя резко опускает пистолет, и выдыхает, падая в траву: закончилось, наконец-то это закончилось.  

Издалека долетают обрывки злобных ругательств:

— Это была не просто вода! Слышишь?! Это была не просто вода! Ты сдохнешь! Сдохнешь! Ты сдохнешь!

Жене кажется, что всё это уже неважно. Размывающимся взглядом он видит над собой Надю: она панически кричит что-то в рацию — кажется, что-то про скорую, — кричит так, как будто Боков умирает, и Женя, улыбаясь, хочет сказать ей: «Надя, успокойся, Надя. Всё хорошо». Но сил больше нет даже на эту короткую фразу: он успевает только один раз моргнуть, прежде чем провалиться в глухую темноту сознания, такую чёрную — как будто чернее смерти.