Доппельгангер [11]
Да, Антон никогда ничего из этого не делал. Он не убивал кролика, не кидал котёнка под камаз, не дразнил соседских собак на цепи. Антон всегда говорил: «Это сделал Ваня», и старался держаться от него подальше. Когда им было пять лет, Антон сказал, что больше не будет с ним играть, потому что у него «дебильные игры». Брат был последним, кто сделал это — до него с Ваней отказались играть все дети во дворе. Больше никому не нравилось мучить животных. Девчонки — явно из желания раздражить его — придумали игру «в больницу»: построили шалаш, в который стаскивали всех покалеченных Ваней котят, щенят и птенцов. Он был не против: он мог играть и в такие игры, и начал калечить животных специально, чтобы им было кого лечить. Притаскивал к шалашу полумёртвых зверей, а девки верещали, плакали и кричали, что Ваня «псих» и «ненормальный». Но какой же смысл в больнице, если в ней некого лечить? Разозлившись, Ваня построил по соседству собственный шалаш. Он принёс из соседнего двора массивную, обломившуюся после штормового ветра ветку берёзы — её густые листья могли создать ощущение крыши, — натаскал хвороста, чтобы укрепить стены, и сказал: это морг. Ведь у каждой больницы должен быть морг. После чего начал воровать недобитых зверей из «больницы», чтобы добивать и вскрывать. Когда девчонки жаловались родителям, Ваня говорил: «У них своя игра, а у меня своя».
Может быть, Евгений Афанасьевич Боков был и прав, когда говорил, что каждый маньяк хочет рано или поздно быть пойманным. Ваня долго с этим не соглашался, считая, что не пойманным, а замеченным. К чему эти стыдливые убийства на заднем дворе, вырытые на глубину три метра могилы, и надежды, что никто никогда не узнает, если без узнавания нет сладкого чувства начавшейся игры, а без игры нет и смысла в убийствах? Ваня, может быть, не начал бы снова, но если в город едет Евгений Афанасьевич Боков, поймавший Фишера, как здесь удержаться? Ему очень хочется, чтобы до Жени дошла эта злая ирония: он ехал по плёвому делу о пропаже детей, которое можно было решить двумя звонками, а встрял в серию убийств, причиной которых стал сам.
И, оставшись здесь, Боков, конечно, гадал о мотивах, справедливо считая, что в мотиве найдётся и разгадка этого дела. Можно сколько угодно перебирать в уме причины ненависти к рыжим, искать совпадения в учебниках истории, прислушиваться к бредням выжившей жертвы, но так никогда и не понять, что дело не в них, и не в казнях, и даже не в тебе самом — дело в том пятилетнем мальчике, с которым никто никогда не хотел играть. С Женей они поиграли и в милицию, и в больницу, и в морг, и в секс. С последним то ли заигрались, то ли переиграли, и вот уже всё не понарошку: чувства разъедают изнутри, им обоим больно от всего, что происходит. Ване обидно: он думал, что любовь долготерпит и милосердствует, а Женя не милосерден и не терпелив.
Но его он тоже может понять: Женя думал, что любовь не ищет зла.
Ваня разворачивается по трассе в обратную сторону, зная, что дальше его будут встречать блокпосты, и смотрит на дорогу перед собой: сейчас впереди мелькнут фары милицейской машины. Он ждёт, нервно постукивая кончиками пальцев по рулю. И он, конечно, знает, как Евгений Афанасьевич поймал Фишера.
Он читал об этом в газетах. Он вообще всё читал о Фишере в газетах — от первого упоминания до последнего. Первое — ещё в 1986 году — восемь лет назад, когда им с Антоном было шестнадцать, а мама охала и переживала, сколько мерзавцев водится на свете. Был ещё и Чикатило — был и до Фишера, и одновременно с ним, и всё маме не было спокойствия, ведь они, эти ублюдки, мучили таких же маленьких мальчиков, какими были два её сына. Ваня же зачитывался газетами, выискивал новости из Шахт, потом — из Одинцово, и, читая о каждой жертве, думал только одно: «Круто».
Вообще-то Ваня их, Чикатило и Фишера, не уважал. Они были ему даже противны — сначала были противны тем, кого выбирали в жертвы, а после он увидел их фотографии в газетах, и стали противны уже просто собой: они оказались совсем не такими крутыми и симпатичными, какими Ваня их представлял. Он не понимал: неужели преступник обязан быть так жалок, глуп и неприятен?
Он подолгу смотрел на себя в зеркало, зная, что и сам отчасти является таким — жалким. Да, он не страшен, не прыщав и не нескладен, но и не красив той мужской красотой, которая обычно нравится девушкам. Он Ваня, Ванечка, зайчик-одуванчик — девчонки (те, что не были с ним знакомы с детства) любили трепать его за щёчки, — но много ли мужества в том, чтобы нравиться девушкам как мягкая игрушка или новорожденный щенок? Его никогда не принимали всерьёз.
А потом он понял, что минусы можно обращать в плюсы, и поступил в школу милиции.
А потом — всего каких-то два года назад, когда уже работал в органах, — все полосы газет и новостные каналы кричали одинаковыми заголовками: «Фишер пойман», и Ваня с упоением, как хорошую книжку, читал историю, как старший следователь Генпрокуратуры Евгений Боков протаранил машину Головкина другой машиной.
Была ли у Вани мечта стать ещё одним значимым маньяком в карьере Бокова? Определенно. Женя пока просто не понимает, кто кого ловит на самом деле — но он поймёт.
Злобин выжидающе смотрит перед собой: асфальт блестит от редких отблесков фонарей — трасса пустая. Наконец, из темноты выплывают две белые точки, как два холодных глаза — огни милицейского бобика. Ваня выдыхает, откидывается на спинку кресла, чуть двигает плечами, будто боксёр перед поединком — и выглядит, в общем-то, так, как будто готовится не к новому витку погони, а ко встрече. Впрочем, встреча состоится, и будет она незабываемой.
Он резко жмёт на газ, двигатель «Мэрса» взвывает так, что стрелка спидометра упирается в красную зону. Летит по встречке с растущей скоростью — шестьдесят, восемьдесят, сто двадцать, — и ледяной ветер врывается в салон через приоткрытое окно. Расстояние сокращается стремительно: Ваня вжимает педаль до упора и скорость переваливает за сто сорок.
Предвкушая конец — их совместный, трагичный и очень красивый конец, — Ваня начинает испытывать такой прилив безумной радости, что не замечает, как Боков в последние секунды перед столкновением дёргает руль в сторону обочины. Мэрс проносится мимо, задевая бобик по касательной — Ваня осознаёт это, только когда слышит визг металла, приводящий в чувства: лобового столкновения не происходит. По инерции проезжая дальше, он смотрит через зеркало заднего вида, как Женину машину заносит в сторону по мокрому асфальту — она падает в кювет, и там, будто игрушечная, переворачивается ещё несколько раз. Чёрт.
Ваня резко жмёт по тормозам, и продолжает наблюдать через зеркало за бобиком — появляется дым, а Женя так и не появляется. Чёрт, чёрт, чёрт. Он снова заводит Мэрс, и сдаёт назад — едет так, пока не равняется с машиной в кювете, и тогда, затормозив, выскакивает на обочину и скользит подошвами по влажной траве вниз.
— Жень! — зовёт его. — Ты в порядке?
Липкая тревога, противная, как тошнота, закрадывается куда-то в желудок: да, он, может, и пытался его убить, но он же хотел вместе, а не вот так. Вот так, чтобы только Женя, Ваня никогда не хотел.
— Жень! Извини, я не думал, что так получится…
Ваня, съедаемый страхом и виной, идёт до машины на ватных ногах, и оказывается всего-то в двух метрах от неё, когда с другой стороны над дымящимся капотом вдруг вырастает силуэт. Силуэт этот держит в руках пистолет, и Ваня, выскочивший из тачки без своего, переглатывая, делает два шага назад. Какой же он придурок.
Он смотрит, как неестественно медленно направляется к нему Женя, как странно — неторопливо — обходит машину, — и когда понимает, что тот двигается через сопротивление тела, немного успокаивается: похоже, как будто у Бокова что-то сломано. Или очень сильно болит.
Тем не менее, его окровавленное лицо — Ваня сразу считывает, что кровь из рассеченного лба, — всё-таки выплывает из-за дымки, и Женя направляет на Ваню пистолет. Тот покорно тянет обе руки вверх:
— Не стреляй, — просит он. — Я сдаюсь.
Женя молчит, но пистолет не отпускает. Ваня видит по дрожащему дулу, что руки у Бокова тоже трясутся. Тот делает хромающий шаг вперед, открывает было рот, чтобы что-то сказать, и — всё. Всё. Взгляд уплывает. Макаров первым падает на мокрую траву, а рядом, потеряв сознание, падает Женя.