Dopo il servizio.

Очередной вечер и вновь в одной из избушек проходит жаркий спор. Всё как обычно, главное делать всё тихо, иначе Варфоломей вновь нагрянет, а этого оба желали меньше всего.

Всё как обычно, но сегодня что-то изменилось.

— Ох, быть может, раз Вам так неприятна моя компания, то Вы себя от неё избавите? — в зелёных глазах читалось откровенное раздражение, которым так и хотелось задушить собеседника. Напряжение витало в помещении так же ощутимо, как запах ладана, пропитавшего стены. Сегодня Поэт был явно не в духе.

— А Вы того хотите?

Поэт тяжко вздыхает — конечно не хочет. Не хочет, но так желает в сердцах выпалить совершенно иное, полагая, что это способно задеть собеседника до глубины души, но его абсолютно спокойное выражение лица говорило только о том, как ему было и будет плевать, вне зависимости от того, что скажет это подобие актрисы драмтеатра.

— Не хочу, — он поправил волосы, — но хочу узнать, чем я Вам так не по нраву.

Василий вздыхает так, словно этот диалог состоялся не в первый раз и ему снова приходится повторять одно и то же.

— Я и слова не сказал о том, что Вы мне неприятны, пускай временами Вы и правда бываете. . . — он помолчал, смотря на недовольное лицо напротив и подбирая нужное слово, — Раздражающим.

Но, как выяснилось, выразился мужчина всё же не так прилично и подходяще, как ему казалось пару секунд назад, ведь в ответ его прожгли самым гневным взглядом, на который «Черный человек» только был способен. Дискуссия обещала быть долгой и изнурительной для обоих, что мало радовало, но вдруг Поэт уверенно делает шаг вперёд, подаваясь ближе к Василию. Казалось, он хотел протянуть руку в его сторону, возможно, даже что-то ещё, но не стал. Почему-то решил, что не стоит.

— Когда же я успеваю Вас раздражать? — Поэт шипел, словно Змий-искуситель, так и норовя впиться зубами в чужую глотку, дабы преподать необразованному святоше урок хороших манер, — Быть может, когда Вы запираете келью, оставаясь со мной наедине? Не замечал на Вашем лице недовольства. Или когда Вы выискиваете меня взглядом средь Вашей братии? Помнится, Вы говорили, что их общество с недавних пор кажется Вам скучным и тоскливым, — он ехидно ухмыльнулся, — интересно, с каких именно.

В глазах Василия на мгновение промелькнула растерянность, но совершенно незаметная, мимолетная. Он не мог признать чужую правоту, он не имел на это права — не сейчас. Не здесь.

А посему шагнул назад, упираясь спиной в дряхлую стену, но держа осанку ровно и уверенно, как и прежде, ведь нельзя сдавать позиции, в особенности перед ним.

— Напомните мне, с каких это пор я озираюсь по сторонам в поиске именно Вашей фигуры, а не в целях осторожности или обычного осмотра местности?

Это был первый удар. Василий знал, что попал, знал, что задело. Знал, что пути назад нет, поэтому наступал дальше:

— Моменты в келье, кажется, привиделись вам. Знаете, ладан имеет свойство подобно наркотику опьянять, пусть не так сильно, но вполне достаточно для галлюцинаций у чувствительных к запахам людей, — смотря на заметно побледневшее лицо, тот еле слышно усмехнулся, а уголки губ дрогнули в лёгкой полуулыбке, — быть может, Вы относитесь к таким? Не замечали за собой?

В ответ на это Поэт не сумел ничего из себя выдавить. Рот открывался беззвучно, словно у рыбки на суше, но обычно лившаяся резвым ручейком речь стала так тяжела в исполнении, что было мерзко.

От Василия, что так нагло и бессердечно вдруг втоптал все доводы и надежды в землю, от этого проклятого места, от себя самого, ведь нужно же быть до такой степени в отчаянии, чтобы надумать себе подобное. Посметь подумать, что это что-то значило.

Шумно хватая носом воздух, тот дрожащими пальцами выудил из кармана плаща пачку сигарет, вытаскивая одну и зажимая ее губами — на нервах, сначала, сделав это не с того конца и пытаясь поджечь фильтр. О Боги, как же глупо он выглядел.

Как в целом всё происходящее было глупо, как наивно и до жути несуразно.

Всё это было неправильно.

В грудной клетке вдруг закололо так, словно его обвили колючей проволокой и, казалось, сейчас проведут в ней электрический ток.

Глаза растерянно метались из стороны в сторону, но смотрели они куда угодно, только не на Василия, так ожидавшего ответа.

Хотелось верить, что всё это — идиотская шутка, розыгрыш, и сейчас святоша скинет с себя эту мерзкую вуаль безразличия, которую с таким трудом натянул, усмехнется и признается в своей маленькой шалости, которую позволил себе сейчас.

Поэт искренне в это верил.

Черные кудри растрепались, от чего тот выглядел ещё более потерянным.

Потерянным в собственных фантазиях.

Лёгкие обжёг едкий сигаретный дым, но легче не стало — голова закружилась от резкой затяжки, ноги подкосились и Поэту стоило сделать лишь шаг для того, чтобы позорно осесть на пол под осуждающий взгляд Василия, который столько раз повторял, что курить в келье запрещено, как и курить на Святой земле в целом.

一 Да пошёл ты к черту. . . — только и сумел выдавить из себя черноволосый, стреляя в сторону собеседника едкостью затуманенных зелёных очей. Единственное, на что его хватило.

Вроде, должно быть жалко, а вроде и... Василию совершенно всё равно. Глубоким взглядом провожая опустившееся на пол тело, он даже молчит насчёт сигарет — всё равно до Поэта не доходит. Как не доходит и то, что он не всеми обожаем, что Василию не положено. И в какой-то степени он всё ещё жалеет о том, что было, о том, как бесстыдно обнажил мужское тело перед иконами, пускай грешить ему не привыкать.

От себя даже не противно. Сердце стучит так же размеренно, не заходится в череде ударов от тревоги или наоборот, какой-нибудь сопливой розовой малафьи, вдруг появившейся из ниоткуда. Не хочется и продолжать этот диалог — в душе, через время, селится гнетущее ощущение. Василий нервно поправляет крест на груди, на долю секунды отведя взгляд от чужого лица. Невыносимо смотреть на сбившиеся пучками пряди, на уставшее недовольное лицо. Нет, всё должно было быть не так.

—Не нужно тому к черту ходить, у кого он перед ним же сидит. — Глухо усмехается священник и тяжело сглатывает. Нос неприятно щекочет едкий дым, и Василий вдруг мягко забирает из чужих пальцев окурок, кидает на пол и тушит носком туфель. Потом уберет. Рука ложится на чёрную макушку, взгляд снова прикован к измученному точеному лицу, вдруг оживившемуся после таких действий. Изо рта вырывается совсем не то, что Вася хотел сказать. Вырывается шепотом, нервно, хрипло, чуть запинаясь:

— Брос-сал бы ты эту дрянь.

И не ясно, что именно он имел в виду.

Казалось бы, обыкновенно холодный и местами равнодушный абсолютно к любым событиям мужчина не может быть столь откровенен и оголён перед другим человеком на духовном уровне. Никогда прежде Василий ещё не испытывал такого отвратительного саспенса, терзающего нутро до того сильно, что хочется самостоятельно вскрыть себе грудную клетку, лишь бы дышать стало легче.

И почему именно с ним, почему сейчас?

Ноги подкашиваются ровно как у Поэта пару секунд назад. Лахтионов ещё никогда не стоял на коленях перед кем-то, кроме самого лика Господа. Никогда ещё так не унижался.

Мягко взявшись за чужие холодные пальцы, Василий перевернул чужие руки ладонями вверх и вдруг упал в них лицом. Какая глупость.

—Я солгал вам, — бормочет еле разборчиво, тихо, дрожащим голосом, — Господь тому свидетель...

Голову мужчина поднимает так же резко, как и до этого опустил. Он вдруг смотрит карими омутами прямо в зеленые, без тени насмешки или презрения. С исключительной нежностью, совершенно чуждой ему самому ранее.

—Вы... Я... —Сформулировать предложение не получается. Василий вздыхает и отводит взгляд куда-то в чужое плечо. Он тянет к своим губам одну из бледных рук и вдруг целует. Целует куда-то между костяшек, наплевав на табачную вонь, такую неприятную, но не ему жаловаться, — Я Вас... Я Вам... Я Вам разрешаю курить в келье. Вы только приходите почаще — без вас и впрямь тоскливо.

Не может. Не скажет. В голове только мысли о том, как грешен он сейчас, как виноват. Хочется, но нельзя, нельзя, никак нельзя. И так извечно.

И столько жалости было в этих прикосновениях — да в одном только взгляде читалась эта уйма непрошеных сантиментов, которые мурашками проходились по коже.

Но так хотелось Поэту коснуться пересохшими губами этой чернявой макушки, когда Василий, словно щенок, уткнулся в воняющие жженым табаком ладони.

Коснуться губами макушки, а пальцами надавить на глазные яблоки, выцарапывая, размазывая окровавленные ошметки по чужому лицу.

Так, чтобы он не смел больше смотреть в сторону.

Так, чтобы в темном взоре более не было этой омерзительной жалости к персоне несчастного стихоплета.

Стоявший на коленях Василий выглядел так, словно зашёл в исповедальню, открываясь самому Иисусу Христу.

Казалось, сейчас он расскажет абсолютно всё, покается в содеянном и согрешит вновь, ласково целуя.

И что-то в этом, всё же, явно было. Что-то кроме раскаяния, кроме искренней жалости — что-то тёплое тлело в чужой душе, проходилось мурашками по коже, но было то так незаметно и едва ощутимо, что Поэт не мог не допустить того, что вновь надумал.

Надумал, исключительно из желания чужой любви к собственной персоне — о, как ему этого не хватало! Как он нуждается в этом обожании — его обожании.

В ответ на подобие лести, что так неуверенно слетала со святых уст, он лишь положил ладони на обрамлённые бородой скулы, поглаживая её большими пальцами.

— И Вы доказывали мне, что верующие люди умны, — смешок произвольно сорвался с уст, а уставшее лицо чуть повеселело.

Сейчас Поэт похож на вознесённого мученика — столь же глуп и наивен в своём искреннем желании поверить.

Тревожно. Чужие руки — холодные, отдают чем-то недружественным и явно отталкивающим. Где-то под рясой зарождается лёгкое ощущение гнетущей опасности вперемешку с тревогой, но Василий старается не обращать внимания. По крайней мере не сейчас, когда он открыт полностью и продолжает раздеваться до души, поднимая взгляд на лицо Поэта. Тот насмешливо глядел в ответ, уже даже не столь расстроенный, сколь желающий вновь поязвить. По крайней мере так думал Лахтионов.

—Доказывал и всё ещё настаиваю на своём. — Он гулко сглатывает и судорожно вздыхает, резко отстранившись от чужих рук и поднявшись с колен. Действия было не обдуманы, а оттого и закрадывается непонятное ощущение. Уже не тревоги, что-то иное. — Но на необдуманные поступки способен каждый из нас. Мы с Вами не исключение.

Василий жмет плечами как ни в чем ни бывало и шаркает ногой по плитке, уткнув куда-то туда же задумчивый взгляд. Теперь предельно ясно, что за ощущение пришло на смену тревоге. Стыд. Стыд, за собственные действия. Стыд за то, что пожалел. Стыд за то, что проявил слабость.

Вряд ли он когда-нибудь ещё раз так сделает. Только под дулом пистолета. А о Поэте он и не думает — все мысли заняты перевариванием недавней ситуации. На лице все ещё фантомом ощущаются чужие холодные руки. Подливает масла в огонь тишина, стоящая вокруг — Лахтионову слышно, как Поэт дышит и как за пределами храма шумит вечерний город. А они лишь вдвоем — напряжённые, недоверчивые, готовые растерзать за любую ошибку. Всё должно было быть иначе, при других обстоятельствах.

А Поэту казалось, что сейчас его сердце вырвали с корнем. Вырвали и втоптали в пыль, оставляя его бездыханное тело гнить где-то в «красном углу», в надежде на то, что Господь протит и примет столь грешную душу.

«Необдуманный поступок».

И он понимал что, быть может, так оно и есть. Понимал, но не был готов вдруг услышать из чужих уст.

С трудом он поднялся с пыльного пола, в последний раз одаряя Василия пустым взором и выдавил из себя:

— Не стоит думать о том, что грех, а что не грех. На свете есть о чем подумать и без этого, Святой.

Последнее слово он произнёс так едко, словно был готов плюнуть кислотой в чужие глаза. Так мерзко ему было.

— Вновь цитируете?

— Испытываю прелесть сего. Во всяком случае, это приносит мне больше удовольствия, нежели лицезрение Вашей лицемерной физиономии.

Он вышел из кельи молча, задевая собеседника плечом напоследок.

Всё могло быть иначе, но не здесь и не сейчас.