Don't be scared, homie

Как некоторые из вас уже могли заметить, мы в ЦРИ считаем ригидность мышления чуть ли не ключевым препятствием на пути к здоровой организации общественных отношений. На первый взгляд это может показаться странным – почему консерваторы так шумят по поводу твёрдых и устойчивых взглядов, прочно зафиксированных в сознании? Не эти ли духовные рельсы составляют саму процедурную основу традиции? Нет, не эти.

Зайдём издалека. Самым значительным достоинством методологии кембриджской школы исследований истории политической мысли стал акцент, обозначенный в текстах Скиннера, Покока и других патриархов (в последние годы с некоторыми из их работ вы могли познакомиться и на русском языке). Речь идёт о значении контекста той или иной идеи, понятия, политической формы. Конечно, для историков мысли этот акцент имеет конкретную функцию: он призван предостеречь исследователя от мифологизации чужих взглядов, от их искажения своими собственными культурными призмами. Однако для актуальной политической теории (которая в картине мира «работников кембриджа» всегда является частью политической борьбы) он означает нечто гораздо большее, а именно: необходимость сохранения подвижности, меркуриальности категориального аппарата, застывание которого приводит к плачевному результату, так хорошо знакомому нам в области искусства. Там превращение «серьёзной музыки» (в терминологии Адорно) в «классику», перенесение живописи в музеи, короче говоря – умерщвление живой плоти художественного акта осуществляется посредством изъятия произведения искусства из реальной повседневной жизни и передачи его в ведение «экспертов», избавляющих сограждан от необходимости соучастия в художественном процессе. 

Ровно то же самое происходит и в области политического. Вместо увлекательного совместного изготовления аппетитного политического блюда, с шутками и прибаутками, со специями по вкусу, нам всем предлагают выбрать и разогреть в микроволновой печи один из вариантов политического завтрака, которым нас впоследствии и накормят. Хочешь – разогрей «либеральную демократию», хочешь – партиципаторную, можно попробовать гражданский национализм. Тотальное отчуждение граждан от искусства (в том числе – и посредством «приобщения» к нему в виде «хобби» или «изучения» его в рамках специальных курсов) призвано исключить любую вероятность духовного прорыва, способного разнести в клочья торговую модель позднего капитализма. Точно так же и тотальное отчуждение от политики предполагает локальную симуляцию участия в ней посредством перебрасывания терминами, фамилиями, цифрами. Всё что угодно, лишь бы на улицах не появились фрайкоры, состоящие из тех, кто решил идти поперёк.

Задачи, которые ставит перед нами политика, могут решаться только при наличии известной гибкости сознания, способного, прежде всего, отличать форму от содержания. Другими словами – распознавать роль контекста в политической борьбе и освобождать смыслы от идеологических корок, которыми они со временем (и при помощи хорошо оплачиваемых авторов) покрываются. Консерватизм, который мы отстаиваем, это не стремление сохранить внешние формы, «корки» традиционного общества, наоборот – это спасательная операция по извлечению людей из-под обломков рухнувшего здания. Политические категории требуют частого и активного оперативного вмешательства, постоянного технического обслуживания, проверки на предмет работоспособности. Только таким образом мы можем их сохранить – постоянно меняя. «Make it new» – так подытожил Эзра Паунд социальную философию Конфуция. «Исправление имён» означает необходимость приведения слов в соответствие с реальностью, восстановления связи означающего с означаемым. Для человека постороннего это может выглядеть пугающе, так как инерция мышления всегда склоняет нас к сладкой неге пыльных учебников и словарей. Однако наша задача состоит не в декламации привычных фраз, а в «доработке напильником» политической формы под нужды содержания.

Абсурдность устойчивых форм (и корреспондирующего им мышления) невероятно наглядно была продемонстрирована в 70-80е годы двадцатого столетия в Советском Союзе благодаря деятельности представителей неофициального искусства, в частности – так называемого соц-арта, не только эксплуатировавшего социалистическую риторику и символику, но и доводящего её до предела. В условиях полного разложения реального «социалистического» содержания общественного сознания интенсивное докручивание «социалистической» формы вызывало, конечно, нужный комический эффект (см., напр., работы Комара и Меламида, Булатова). Однако такое издевательство было возможным только в силу разрыва, зазора между внутренним и внешним в советской жизни.

Одним из таких «перевёртышей», утративших всякую связь с действительностью, как раз и является сегодня демократия, которую мы так часто и настойчиво критикуем. И вы, полагаю, считаете, что критика эта базируется на идее о том, что каждый человек индивидуален, а принцип демократического централизма эту индивидуальность нивелирует. Ну да, всё верно. Но дело в том, что индивидуальность, о которой мы говорим, в основании своём не имеет модели атомарного индивида. Как раз такой «атом» и делает возможным кризис демократии, так как из власти народа она превращается во власть этих самых «атомов», скапливающихся в нужных количествах у той или иной политической повестки. Индивидуальность, о которой говорим мы, – это принадлежность к конкретной цивилизации, культуре, которая оформляет себя политически и защищает свою автономию от посягательств извне. Такая демократия означает в том числе и власть народа над конкретным человеком – именно он в силу этой власти и становится свободным.

И вот тут самое важное – для такой демократии совсем не требуется реализовывать ту модель представительства, которая сегодня всем кажется такой очевидной. В демократии один человек совсем не должен быть равен «одному голосу». Политическое устройство – это только механизм, обеспечивающий должный результат. Сам механизм не является искомым результатом. Политические институты не достигают свободы просто за счёт максимальной её «визуализации» во внешних чертах этих институтов.

Именно это очевидное смешение формы и содержания мы и стремимся подчеркнуть, когда критикуем современную демократию – концентрация на магической формуле «равенства голосов» и других признаках прогрессивного избирательного права загнало общество в интеллектуальную ловушку, выбраться из которой можно только в том случае, если мы готовы попросту отбросить эти украшенные цветами цепи. 

Давайте проясним ситуацию – установление демократии и защита личной свободы граждан не требует ОДИНАКОВЫХ механизмов участия этих граждан в политической жизни. Граждане, равные в своей свободе, могут быть по-разному вовлечены в дело управления обществом. Вариантов тут достаточно много. Это и цеховое/корпоративное представительство, и создание нескольких самостоятельных коллегиальных органов, представляющих разные (в имущественном, этническом, профессиональном отношении) группы, и выделение пожизненных или наследуемых магистратур. Вариантов много, задача одна – политическое устройство, позволяющее защитить разделяемые населением ценности, предотвратить подспудные социальные конфликты и оградить систему от неконтролируемого разложения. Всё это, конечно, и должно быть предметом дискуссии и целью процесса самоопределения народа как народа.

Но любой разговор о таких формах мгновенно вызывает бешеную ярость у «интеллектуалов» – как же так, ведь это не демократия! Кто же согласится на такое! Кто готов отказаться от равенства в политическом участии! Но это мы и называем исправлением имён – ибо никакого политического участия мы не видим уже несколько сотен лет. Терять людям, собственно говоря, совершенно нечего, никакой политической свободой (и уж тем более равенством) они не обладают. Примерно то же писал Маркс по поводу обвинений в сторону коммунистов: всё, к чему коммунисты якобы призывали, давно было воплощено на практике самим буржуазным обществом.

И вслед за коммунистами мы можем констатировать следующее: в политическом смысле народу сейчас нечего терять кроме своих цепей. 

«Оппозиция» обвиняет нас в «непопулярности» таких взглядов. Дескать, на дворе XXI век. Но непопулярными они могут быть только среди фантазёров, мечтающих о европах и калифорниях в московских кофейнях. Но это и не русский народ. Русские имели возможность убедиться в том, что либеральная демократия – лишь более эффективная, чем советский «концентрированный спектакль», стратегия угнетения. Важнейшая задача республиканской пропаганды сегодня состоит не в том, чтобы обеспечить транзит общества от совковой авторитарной модели к либеральной авторитарной модели, а в том, чтобы указать на альтернативные способы организации институтов политического участия. Ибо опасность для нашего будущего кроется в унынии, апатии и чёрствости, которые охватили широкие массы. Либеральная арифметика, исключающая политику из повседневной жизни человека, вызывает у всех раздражение. Но у нас другие считалочки – и игры будут поактивнее. 

Политика – не индивидуальный вид спорта, а республика – она как регби, там для всех человеческих типов найдётся роль, найдётся дело, найдётся место для подвига.