Домой

Так он собрался из случайных атомов на пороге квартиры — тридцать первым декабрем, весь распахнутый, с разворошенными снегом волосами, с крепкими молочными розами в шуршащей пленке.

— Я не придумал, что тебе подарить, — Антон приподнял букет, собираясь протянуть, и застыл, как бы удивляясь его существованию. Как бы только сейчас понимая, как это глупо. И странно. И будто манифестирует что-то, на что никто не договаривался.

— Я тоже, — Женя — было видно — старался не улыбаться.

— Мне хватит того, что ты меня пустил. Я бы не смог… там.

Женя забрал цветы неловким извиняющимся жестом, как забирают чек в супермаркете, чтобы кассиру не пришлось его выбрасывать.

Они даже не встречались. Они спали — один раз, закончившийся тотальным фиаско. Негласное правило ван найт стендов и вообще секса с новым человеком — отдышаться, покурить, если куришь, и предложить второй раунд. Точно не разрыдаться после первого. Точно не расковырять себе душу и не выплеснуть из нее все, на что никто не соглашался. Антон думал, что Женя после этого не то что встретиться не согласится — даже не напишет больше никогда. Не спросит, какие планы на Новый год. И не позовет к себе, чтобы обоим не праздновать в одиночестве.

— Я же сам предложил. Проходи.

На Антона прыгнула собака — косматая рыжая овчарка. Попыталась облизать его лицо.

— Ну, веди себя прилично, — для порядку пожурил Женя, но знал, в общем, что Антон не был против.

— От меня просто собаками пахнет.

— Или мной. Мало ли.

Кухня — громкое слово для шести квадратных метров, где если откроешь один шкафчик, другой окажется заблокирован. Антон уместился на дешевую икеевскую табуретку — верный признак съемной квартиры — и прислонился спиной к теплому боку холодильника. Пока Женя ставил цветы в стакан, Антон пытался сочинить, что сказать — внутри зудел и чесался какой-то неуютный шелестящий моторчик.

— Твои таблетки можно с алкоголем? Я шампанское купил, — Женя остановился у холодильника.

— Ты знаешь, какие ужасы в инструкциях пишут. Но эсциталопраму, мне кажется, вообще на все плевать.

Взгляд влип в Женины руки, раскручивающие плотную проволоку пробки. Антон знал — помнил — их мягкость в волосах, на груди, на пояснице. Шелест пальцев у уха, когда Женя пытался успокоить. И получалось ведь.

— Я скучал, — выдохнул Антон как будто совсем невольно.

Хлопнуло шампанское, и пробка аккуратно легла в выемку ладони. Антон утыкался туда носом в прошлый раз, и рука пахла пряным теплом, косметической химозой какого-то крема, мылковатой горечью ароматизированного лубриканта. Жениной квартирой — так же, как забытый у Антона кардиган, который он благополучно забыл вернуть.

— Я тоже, — ответил Женя, разливая на две кружки — с собаками и с дурацким стишком на 23 февраля. — Можно тебя уже целовать или сначала шампанское?

Антон зачем-то встал, как перед гимном. Перегнулся через угол стола, чуть потянувшись вперед.

— Я думал, ты мне не напишешь.

— С чего бы?

— Мне стыдно за прошлый раз. Ты не думай, что у меня всегда так, раньше такого не случалось…

Он еще что-то собирался сказать, а потом растерял слова по комнате и решил — черт с ним. Женя выждал вежливую паузу, чтобы не перебивать, и все-таки поцеловал. Антона, с улицы все еще морозного, пришибло теплом.

— Я рад, что ты приехал, — сказал Женя. Тюкнул в нос, как собаку. — И вообще радоваться надо, что родился мужчиной и все еще можешь плакать. Сейчас бы слез стыдиться.

Чокнулись молча — как бы за это. Антон, пытаясь залить взвинченное жужжание внутри, выпил сразу четыре больших глотка.

— Спасибо, что позвал. Мне иногда кажется, я там в четырех стенах с ума схожу.

Переместились в комнату, по классике съемных однушек служащую и спальней, и гостиной, и кабинетом. Пахло свежей уборкой. На взъерошенном полосками от пылесоса ковровом покрытии лежали тонкие волоски собачьей шерсти. Женя выключил свет, оставляя только невысокую, но внезапно настоящую елку бросать на стены пурпурные пятна. Скинул тапочки и залез с ногами на кровать, скрипуче отпружинив. Похлопал рядом с собой, мол, садись — но Антона, конечно, опередила собака.

— Ну подвинься, Алис, — рассмеялся Женя, передвигая ее дальше к стене.

Антон впервые видел Женю в домашнем — в каких-то мягких штанах, в зернистом свитере, со стеклами очков, в лампочках мерцающих мутноватостью от случайных пятен.

— Ты красивый, — бросил будто между делом, усиленно создавая вид, что уложить ноги на пледе очень сложно.

— Ужас какой. Мне кажется, этому всему лет больше, чем тебе. Свитер вообще мама еще вязала. Когда общались.

— Да я не про свитер. Вообще. Ты дома другой.

— Живот не втягиваю, ага.

— Ну хватит.

Руки сами потянулись к рукам — Антон предпочел считать, что в легкой дереализации от незнакомого пространства плохо себя контролирует. Еще не хотелось быть навязчивым. Хотелось просто за него подержаться. Провести пальцами по слабым очертаниям двух косточек на запястьях. Впитать тепло и спрятать в выемках ладоней.

— Давай я попробую озвучить, — начал Женя. Дождался кивка. — Ты хочешь спросить, в каком мы качестве тут сидим и что это все значит вообще. Но тебе неловко и ты не умеешь словами через рот.

Антон кивнул еще раз.

— Что-то вроде того. Что-то вроде — ты мне очень нравишься, но я знаю, что нам с этим делать.

Какой-то диалог, написанный нейросетью. В прошлый раз так же по-дурацки разговаривали — половина прелюдии из выяснения взаимных ожиданий.

— Зависит от того, чего ты хочешь и к чему готов. Учитывая твое состояние, я пойму, если тебе сейчас вообще не до этого всего.

Антону, если совсем честно, хотелось поваляться у него в ногах. Уткнуться лицом в свитер у него на груди и не отвечать на внешние раздражители. Сгнить в его постели. И никогда-никогда не возвращаться домой.

— Давай я сейчас не буду принимать судьбоносные решения?

— Никто этого не ждет. Скажи по-человечески: мы сегодня кино смотрим или в шарады играем? Или целуемся?

— Целуемся? Если ты хочешь.

— Решили, получается. С тобой сложно невероятно.

Посмеялся Женя уже Антону под нос, касаясь дыханием влажных от шампанского губ. И обнял его лицо руками, подпирая кончиками пальцев мочки ушей. На закрытых веках отпечатались малиновым всполохи гирлянды.

— Это что? — спросил Женя. — Я не замечал раньше.

— Ты о чем?

— Точечка под губой. Шрам?

— Ах, это. От пирсинга. В школе я был не очень умным.

— Не мне осуждать. Сам-то…

Немного позже — когда уже мир раздробился на вспышки, когда заглох зуд внутри, когда даже успели совместными усилиями стащить с Антона застрявшую у шеи водолазку — Женя остановился, не спустив руки ниже ключиц.

— Дай мне секунду. У меня соседи… бабушки в основном. Ты как к Рахманинову относишься?

Антон не сразу понял вопрос, но Женя посчитал молчание за одобрение — встал, ощупью нашел тапки, загремел пластиковой крышкой какой-то страшной советской машины. С громким щелчком вжал металлическую кнопку. Прошелестел бумагой. Лапка проигрывателя с нежным хрипом опустилась на черную виниловую глянцевость. Вернулся.

Рахманинов звучал громко — о стены ударялись модернистские диссонансики.

— Серьезно? Под Рахманинова?

— Пугачева еще где-то была. Лучше под нее?

Кровать пошла упругой волной от веса чужого тела.

— Только я… — Антон наклонился, чтобы слова не заглушила музыка. — Возможно, будет долго. И трудно. Я что-то в прошлый раз забыл предупредить. На антидепрессантах это все вообще не самый простой квест.

— Так говоришь, будто я их сам не пью. Справимся как-нибудь. Час еще до полуночи, устанем — хоть Новый год встретим.

Посланный натурально небесами эсциталопрам позволял жить — в смысле, хоть чуть-чуть поменьше думать о смерти. И даже обращать внимание на что-то кроме нежелания вставать с кровати и желания не трезветь. Впрочем, давал он только необходимый минимум: не разваливаешься, функционируешь, даже чувствуешь что-то эмоционально — и хватит с тебя. Физически что-то чувствовать необязательно. И даже как-то противно от самого себя было — Антон в принципе не то чтобы умел говорить о сексе, признаваться в собственных недостатках — тем более.

— Эй, — Женя заглянул в глаза, поймав ресницами мерцание цветных лампочек. — А давай ты попробуешь не загоняться. Ну, голову отпустить. Вообще забудь обо всей херне.

— Легко сказать.

— Глаза тебе завязать, что ли?

Антон подумал сначала — послышалось.

— Так обычно меньше думать получается, — пояснил Женя. — А то у тебя лицо, будто ты ракету в космос запускаешь.

Антону все еще хотелось проваляться у него в ногах, размазаться на ошметки, забыть, что существует. Антон потянулся целоваться. Потянул за край свитера.

— Может, тогда уж руки?

— Такой ты, конечно…

— Какой?

— В тихом омуте, вот какой.

Женя посмеялся, почесал по голове привычным жестом собачника. Но не удивился. Не отказался. Отошел на минуту — завязал кисти галстуком чуть ли не с выпускного, и от страха отсутствия контроля у Антона каждый нерв будто превратился в раздразненную змею.

— Подними бедра, пожалуйста.

Будто даже в носу стало жарко — сухо и плотно, как в бане. Женя стащил Антоновы брюки — от ощущения вынужденной беспомощности каждый сантиметр открытой кожи грел и светился.

— Мы как в прошлый раз или?.. — спросил Женя, пристраивая руки в пологой выемке под Антоновой грудью.

— В смысле, ты сверху? Да, пожалуйста.

И все хотелось как-то помочь, что-то сделать — руки не давали, каждый раз заново напоминая, что связаны.

Женя был исключительно ласков — так, будто все это было серьезно и навсегда. Вылил, наверное, полтюбика смазки и много-много говорил, и почему-то от обычных вопросов вроде «Тебе-то как приятнее?» или «Замедлиться или хорошо?» или «Не больно?» (будто Антон был против боли, даже если бы в хлипком шкафчике съемной квартиры обнаружилась плетка) — правильный, грамотно скроенный стыд рассыпался по телу очагами.

— Секунду, — Женя сбежал. Рахманинов кончился — пришлось переворачивать пластинку, стараясь не заляпать липкими руками.

Смешно — будто все это было совсем даже не про секс. Будто из печальной пустыни реального, неспособной уже ни на настоящие чувства, ни на настоящее спокойствие, сложилось из песка что-то вроде несуществующего счастья. Будто и правда можно быть уязвимым. Будто и правда — кому-то не плевать настолько, что можно отпустить контроль.

И не успеть, конечно, было до полуночи, и год превращался в тыкву. В 23:55 Женя, не выходя, выключил предусмотрительно заведенный бутыльник. Приблизился, дыша влагой, потом, бесконечным домом.

— Кощея Бессмертного смотреть будем?

— Ты собираешься совсем мое либидо убить? Это последнее, что я хочу увидеть.

Плевать было, на самом деле — и на праздник, и гори оно все.

— Давай тогда на курантах включим. У нас есть… минуты три.

***

Антон пришел в себя не второго, не третьего — пятого января. Женя не гнал, а домой так отчаянно не хотелось, что пришлось купить зубную щетку. Затаскать все Женины домашние вещи. Пропахнуть его квартирой, его елкой, его гелем для душа, его собакой, им самим. Раз шесть заказать доставку. Дважды потерять все, что сам о себе знал, с завязанными глазами, дважды — напроситься на несерьезную, размежеванную нежностью порку раскрытой ладонью. Влюбиться необратимо.

— У меня таблетки закончились, — сказал Антон в Женино бедро, лежа на его коленях, делая вид, что следит за «Одним дома» в телевизоре, размазываясь в пасту от рук в волосах. — А рецепт дома.

— Ты не хочешь туда, верно?

— Там страшно. И темно. Знаешь, даже стены чем-то гадким пропитаны.

Антон уткнулся лицом в мягкие домашние штаны. Что-то ущипнуло прямо изнутри ребер при мысли о том, что он уедет.

— Поехали вместе. Зайдем и выйдем. И обратно. Домой.

И не было больше ничего — только его тихое «домой», будто принадлежащее обоим.