Дом на границе миров

Первые лучи солнца прошлись по ещё влажным от росы золотистым полям, заглянули в уютные дома сквозь щели ставней, разбудили домашний скот. Под мерное мычание коров, под громкое приветствие петуха из дома выбрался парнишка — само олицетворение солнца: яркие веснушки, зелёные глаза и белые волосы, отдающие рыжиной. С одной стороны лица, в тонкую косу, была вплетена красная бусина и перо сокола.

Это его ориентир.

Ёнбок потянулся и улыбнулся яркому солнцу и резвому ветру, гуляющему между колосьями пшеницы. Он жил один на богом забытом острове и вёл своё хозяйство, чтобы хоть чем-то заниматься. Но, несмотря на это, каждый день был одинаковым: утро, кормёжка скота, уход за полями, сбор яиц и молока; днём — готовка и одинокий обед; а под закатным солнцем Ён устраивался на нагретом камне у утёса и смотрел на тонкую полоску горизонта, где небо соприкасается с водой.

Он уже не помнил, как именно Джисон должен появиться. Может, его корабль просто появится расплывающейся тенью на полосе, а может, случится что-то волшебное. Но о волшебстве Ёнбок знал всё. Так как же? Он не помнил.

И этот день ничем не отличался. Стоило солнцу скрыться за горизонтом, как лицо Ёнбока темнело, под глазами залегали почти чёрные тени, ярко-зелёные глаза приобретали болотный оттенок, а волосы темнели, напоминая теперь перья ворона, что летает высоко над островом.

В этот час на острове смолкала вся жизнь. Куры прятались в маленьких домиках и учили цыплят молчать, коровы и быки переставали бить себя хвостами, позволяя насекомым прятаться среди их короткой шерсти. Даже пожухлые колоски пшеницы, казалось, пригибались к земле, чтобы не издавать звуков.

Человек, что днём был солнцем, ночью становился богом. И одного его взгляда было достаточно для последнего вздоха всего живого. Он накидывал на себя чёрный балахон, скрывающий глаза, и шёл домой по протоптанной мёртвой земле.

Феликс не любил шум, но не лез в жизнь своей светлой стороны. Он не трогал жизнь на острове, прячась за чёрной тканью. Лишь изредка выходил во двор, чтобы добыть еду. Или отправлялся в мир живых, когда Смерть просила его подменить.

В эту ночь всё было как обычно. Только вот грозовые тучи медленно подбирались к острову, освещая себе путь необычным фиолетовым свечением молний. Феликс поднял на небо взгляд и скрылся в доме, закрыв окна ставнями.

Эта ночь будет необычайно громкой.

С первыми лучами солнца из дома вышел Ёнбок, улыбаясь новому дню. Он поприветствовал коров и кур, рассыпал зерно и уложил утреннюю порцию сена в кормушки. И лишь после заметил, что вода стала неспокойной. Волны поднимались до самого утёса и бились, словно молотом, о дерево пришвартованного корабля с красными парусами и чёрным флагом — Весёлым Роджером с чёрной косичкой и красной бусиной, вплетённой в неё.

— Неужели... — Ён бросился к берегу, утопая босыми ногами в ещё холодной, мокрой земле. Лишь когда земля стала более рыхлой и вместо тёмной почвы блестел в свете солнца золотой песок, он увидел того, кого ждал всё это время.

— Джисон, это правда ты?

Он не кричал. Шептал себе под нос, не в силах повысить голос, докричаться до него. Вместо этого он продолжил бежать, пока ветер заботливо смахивал горячие золотые слёзы с медных щёк. Ёнбок врезался в широкую спину пирата, крепко обняв за талию, словно наконец добрался не до человека, а до своего самого безопасного места, где звери его страхов не смогут до него добраться.

— Ённи, это ты? — пират коснулся кончиками пальцев голой кожи рук, обхвативших его, и развернулся к парню. — Привет, солнце.

— О боги, Джисон, что с тобой стало? — вместо столь любимых карих глаз и мягкой счастливой улыбки перед Ёнбоком предстала повязка на глазах и грустная улыбка. — Где же ты потерял глаза, милый?

— Я был в царстве Аида. Хотел достать для тебя цветок, но встретил Тиресия. И он лишил меня глаз за то, что я посмел вторгнуться в его сад, — пират аккуратно, наощупь положил ладонь на щёку парня. — И сколько бы я ни пытался, он отказывался вернуть мне зрение. Поэтому я так задержался. Прости меня, солнце.

— Не извиняйся, — Ён коснулся губами ладони, переплёл пальцы и повёл Джисона самой безопасной тропой. — Что делать с твоими людьми?

— Оставь их отдыхать, они многое пережили, пока мы добирались сюда.

— Приготовлю им еды хотя бы.

— Ты слишком добр к тем, кого отправили на смерть.

— Даже если так, каждая живая душа достойна радушного приёма у меня дома, — Ёнбок зашёл в дом первым и медленно проводил пирата до обеденного стола. — И твои глаза мы тоже вернём.

— Мне кажется, я не хочу знать, как именно ты это сделаешь, — Джисон усмехнулся и коснулся кончиками пальцев грязных бинтов на глазах. — Но буду безмерно благодарен, если ты сможешь вернуть мои глаза из загробного мира...

— А ты думаешь, где я живу? — Ёнбок подошёл к парню, поставил рядом с ним чашку с горячим напитком и запустил руку в слипшиеся от соли отросшие локоны. — Мы сейчас на границе миров, Джисонни.

— Вот как, — пират поднял голову, будто смотрел на улыбающегося Ёнбока сквозь повязки. — То-то к тебе так тяжело попасть, солнце.

— Тяжело, но всё же возможно, — блондин оставил влажный поцелуй на лбу Джисона. — Выпей пока что отвар. Он поможет с глазами. Не вылечит, конечно, но поможет мне вернуть всё на свои места.

И весь остаток дня они провели вместе, на том самом утёсе, где Ёнбок дожидался пиратского корабля. Но в этот вечер он слушал рассказы о путешествиях его возлюбленного. Он упивался родным голосом и незаметно ронял золотые слёзы.

Лишь когда солнце близилось к горизонту, Ёнбок отвёл пирата в дом и строго-настрого наказал ни в коем случае не выходить на улицу и запереть двери и ставни, что бы он ни услышал.

Парень заранее надел чёрный балахон и вернулся к утёсу, ожидая полного захода солнца. Лишь когда на чёрной глади воды луна выстроила мост, Феликс поднялся с холодного камня и ступил на серебряную дорогу. Прошёл лишь миг, и он оказался в том самом саду Тиресия. И лишь здесь он мог снять капюшон и взглянуть на красоту чёрных цветов. В этом саду не было ни единой живой души, ни единого вздоха жизни.

— И что же привело тебя сюда, сын мой? — глубокий голос эхом разошёлся по саду.

— Ты забрал глаза у того, кого я полюбил.

— Ах, любовь... Разве я не учил тебя, что это самый великий грех и слабость для нас? — чёрная тень в капюшоне выплыла из-за столба, обрела осязаемость и протянула костлявую руку, обтянутую старой кожей, к Феликсу.

— Учил. Но ты же тоже любил, — Феликс отвёл руку и взглянул в глубь тени, рассматривая белые бусинки глаз. — Иначе меня бы не существовало, ведь так? Или я не прав, отец?

— Ты прав, — после секундного молчания эхо вновь пронеслось по саду. — Именно поэтому я и рассказывал тебе, что любовь — это зло.

— Если ты не забыл, любовь — это моя вторая сторона, и он сейчас плачет оттого, что наш с ним возлюбленный остался без глаз.

— А, так ты про того невежественного пирата, что хотел срезать цветы жизни? Мне его глаза не нужны, так что держи, — тень достала из кармана кожаный мешочек и костлявой рукой протянула сыну. — Но надеюсь, ты более не придёшь ко мне, чтобы я вернул тебе то, за что я мог бы убить.

— Но не убил, — Феликс аккуратно взял в руки мешочек за верёвку и повесил на шею. — А лишь ослепил.

— Любовь слепа, сын мой. И не каждый может понимать, что делает для любимого человека. Порой она может даже убить.

— Спасибо, отец.

Феликс так же, в одно мгновение, ступив на вымощенную белым камнем дорогу, оказался на лунном мосту на глади воды. Он вновь накинул капюшон на глаза и медленно шагал к дому. В щели ставней был виден тусклый мерцающий свет, а значит, Джисон ещё не спал, и глаза придётся возвращать Ёнбоку. Но это изначально было лишь его колдовством. Феликс никогда не сможет кого-то излечить, насколько бы ни любил.

С первыми лучами солнца Ёнбок, оставшийся у порога, вновь открыл глаза новому дню и с широкой улыбкой вошёл в дом. Гость ждал его за столом, уложив голову на руки. Парень прошёлся по дому, тихо собрал всё необходимое для колдовства и поставил рядом со спящим пиратом. Он смешал редкие травы из подземного мира, добавил пыльцу мандрагоры и толчёные перья грифона. Оставался лишь один ингредиент — слеза смерти.

Он снял с пояса маленький флакон, в который собирал золотые слёзы, и добавил две капли. Лишь после этого положил мешочек в центр миски и подошёл к пирату, положив руки на голову.

Заклинание звучало, словно колыбельная. Ёнбок тихо бормотал его себе под нос, удерживая голову Джисона. На середине стиха он снял повязку с глаз и приподнял голову. Из миски разлилось яркое золотое свечение. Оно ослепляло всё вокруг, не позволяя увидеть истинное колдовство. И лишь спустя пару секунд пират вновь был с глазами и тихо посапывал, уронив голову на руки, пока Ёнбок выдохнул и вышел из дома для обычных утренних дел.

Он успел дойти до кормушек, когда за спиной скрипнула дверь. Ёнбок обернулся — и сердце пропустило удар. Джисон стоял на пороге, держась за косяк, и смотрел на него. Просто смотрел. Карими глазами, которые Ён помнил ещё с тех времён, когда они вместе бороздили моря. В них плескались любовь и благодарность — к солнцу в человеческом облике.

— Ты видишь, — выдохнул Ёнбок. Не спросил — понял.

— Вижу, — Джисон шагнул вниз по ступеням, всё ещё недоверчиво моргая на солнце. — Вижу, какое оно... — он запнулся, глядя на рассыпанное по плечам золото волос, на веснушки, на красную бусину в косе. — Я забыл, какой ты. Я думал, помню. А оказалось — не помнил.

Он подошёл вплотную и впервые за всё время коснулся щеки Ёнбока не наощупь, а точно зная, куда положить ладонь; провёл большим пальцем по скуле, будто проверяя, настоящий ли.

— Вот теперь я дома, — сказал он тихо.

Ёнбок хотел ответить, но горло свело от переполнявших чувств. Он лишь кивнул и уткнулся лбом в плечо пирата, вдыхая соль.

Но радость легла на дно, как ил после шторма. К вечеру Ёнбок почувствовал это раньше, чем понял умом: привычная тяжесть в груди, предчувствие заката. Он отвёл Джисона в дом и на этот раз не стал ничего скрывать.

— Ты должен знать, — сказал он, глядя в сторону, на уже розовеющее небо. — Ты вернулся не к одному мне. Ночью я... не тот, кого ты обнимал утром.

— Я знаю, — Джисон перебил его спокойно, будто ждал этого разговора давно. — Я спрашивал у твоей команды... у твоих кур и коров, если честно. — Он усмехнулся, понимая, что слова звучат как бред городского сумасшедшего. — Они не отвечали. Но я видел, как ты запираешь окна. И видел, кем ты стал в ту грозовую ночь, когда я подходил к берегу. Фиолетовые молнии, Ённи. Это ведь тоже ты.

Ёнбок замер.

— Ты видел меня... — прошептал он. — И всё равно остался.

— Я шёл к тебе через царство мёртвых, — Джисон взял его лицо в ладони и заставил посмотреть себе в глаза. — Думаешь, я испугаюсь твоей тени? Ты — тот, кто выпросил мои глаза у самой Смерти. Я не знаю, кто из вас двоих страшнее. И не хочу выбирать.

Закат лёг на пол длинной оранжевой полосой. Ёнбок дёрнулся к балахону, висящему на крюке, — но Джисон удержал его за руку.

— Нет.

— Джисон, ты не понимаешь. Если я не уйду до темноты...

— Понимаю. — Пират шагнул к крюку и сам снял чёрный балахон. — Иди. Но я пойду с тобой.

— К утёсу нельзя. Ты не должен...

— Я не про утёс. — Джисон накинул балахон ему на плечи, разгладил складки, поправил капюшон, скрывающий глаза. — Я про всё остальное. Ты будешь делить ночь со мной так же, как делишь день. А я буду делить с тобой и то, и другое. Пока ты меня не прогонишь.

— Я не смогу тебя прогнать, — глухо сказал Ёнбок. — Разве что ради тебя самого.

— Значит, не придётся. — Джисон поцеловал его в лоб, туда же, где утром оставил свой поцелуй Ёнбок. — Иди. Я буду ждать тебя здесь. И дверь запирать не стану.

Последние лучи погасли.

Феликс поднял голову и посмотрел на пирата из-под капюшона — холодно, незнакомо. Джисон не отступил. Он просто стоял, скрестив руки, и смотрел в ответ, как смотрят на шторм: без страха, но с уважением.

— Он сказал, что ты меня не прогонишь, — произнёс Феликс. Голос был ниже, суше, грубее, но это был тот же голос. — Это глупо.

— Знаю, — согласился Джисон. — Я вообще глупый. Спроси Тиресия.

Тень у угла рта Феликса дёрнулась — не то усмешка, не то судорога.

— Он рассказал тебе? — Феликс шагнул ближе, и в его взгляде мелькнуло то же, что давеча в саду, — древняя, усталая, голодная тоска. — Зачем ты здесь? Я могу убить тебя одним взглядом.

— Можешь, — кивнул Джисон, не двинувшись с места. — Но не убьёшь. Потому что часть тебя — это он, а он сейчас плачет где-то внутри тебя и просит меня остаться. И ты тоже не хочешь. Я чувствую это, — он ткнул пальцем себе в грудь, — здесь чувствую.

Феликс долго молчал. Потом медленно, будто через силу, стянул капюшон, сбросил балахон на пол и подошёл вплотную. От него веяло холодом — тем самым, что бывает у могилы и у моря зимой. Джисон не дрогнул. Опустил руки и смотрел нежно, видя перед собой двойственность возлюбленного. Феликс закрыл глаза. Надолго, будто обдумывал. А когда открыл, в них что-то дрогнуло.

— Тогда иди спать, пират, — сказал он, отворачиваясь к окну. — И запомни: я не обещал тебе ни милосердия, ни тепла. Я обещаю только, что не убью. Пока.

— Мне больше и не надо, — улыбнулся Джисон и, не раздеваясь, лёг на лавку у стены, лицом к нему. — Спокойной ночи, Феликс.

Тот не ответил. Просто стоял и смотрел на луну, выстроившую мост на чёрной воде, — на ту самую дорогу, по которой ходил к отцу. Мост, который всегда вёл в одну сторону. До этой ночи.

А утром, с первыми лучами, Ёнбок проснулся на полу у крюка с балахоном, а рядом на лавке спал Джисон, не сдвинувшись ни на миллиметр. Ёнбок посмотрел на его карие глаза, ещё закрытые, на расслабленное лицо, и заплакал. Золотые капли падали на землю, разбиваясь песчинками, пока среди них не упала обычная солёная слеза. Человеческая часть Ёнбока пробиралась наружу сквозь колдовство и проклятие. Он решил, что теперь будет плакать по-человечески. Солёно, без толку, но зато по-настоящему.

И если Смерть когда-нибудь снова попросит его подменить, он сходит. Только вот теперь его будет кому подменить. Потому что на пороге дома, жмурясь на солнце, стоял человек, который прошёл через царство мёртвых, чтобы вернуться к нему. И этот человек никуда больше не собирался уходить — ни в шторм, ни в ночь.

Об этом Ёнбок и сказал отцу, когда в следующий раз ступил на серебряную дорогу. Тень в капюшоне долго молчала.

— Любовь слепа, сын мой, — повторил наконец Тиресий. — Но иногда она зрячей тебя самого.

И отпустил. На этот раз — насовсем.

С той ночи остров на границе миров стал впервые за много веков не просто жилищем одного существа на два лица, а домом. Днём Ёнбок водил пирата по полям, и тот смеялся над тем, как куры прячутся от его матросов, а ночью Феликс сидел у окна, глядя на спящего Джисона, и в его холодной груди медленно, неохотно, будто нехотя просыпалось тепло. Медленно. Но просыпалось.

А на утёсе всё так же сидел человек с красной бусиной в косе и смотрел на горизонт. Только теперь ему не приходилось вглядываться в тонкую полоску, где небо соприкасается с водой. Корабль был здесь. И тот, ради кого он ждал, спал в его доме, дыша ровно, и во сне улыбался.