Дом, Город и ужас

Я уже признавался в большой любви к концепциям, связанным с человеческим восприятием нечеловеческого и восприятием нечеловеческого человека.

Тогда речь шла об антимеметике, а сегодня я поговорю об I Am In Eskew и не только.

Меня всегда завораживали истории, в которых пространство перестаёт быть пассивным фоном.

Дом Листьев,

Anatomy с её знаменитым: «When the house is hungry and awake, every room becomes a mouth»

myhouse.wad, где привычная условность Doom внезапно, почти незаметно, мутирует во что-то чужое и невозможное.

Квартира из четвёртого сайлент хила, медленно разлагающаяся вместе с психикой героя

Vivarium с его бесконечной зловещей субурбией.

Повторяющийся элемент здесь очевиден: Дом.

Не как строение. Не как недвижимость. Не как «место, где живут люди» и не как синоним здания.

Дом как сущность.

У дома есть метафизика. Некоторая нематериальная сторона, которую невозможно зафиксировать напрямую, но влияние которой трудно игнорировать. Вещи вообще редко бывают просто вещами. Как сказано в «Илиаде»: "The blade itself incites to deeds of violence". (вы уж простите, но английский вариант мне кажется куда поэтичнее, нежели "Клинок сам побуждает к насилию").
Впрочем есть отечественный аналог "Когда в руках молоток, все становится похожим на гвозди".
Предметы воздействуют на нас а пространства — тем более.

Дом — это граница между космосом и неизвестностью. Именно поэтому практически любая традиционная культура сакрализировала жилище: порог, очаг, фундамент. Порог вообще всегда воспринимался как нечто мистическое. Через него нельзя здороваться. На нём нельзя долго стоять. Это линия перехода между состояниями бытия.

Традиционно Дом воспринимался как продолжение человека. Его внешний орган, если позволите. Он меняется с человеком который в нём живёт, он разрушается вместе с падением династии как у Ашеров. Значительную часть истории Дом был отражением человека, но последние века появляется новая мысль, что, возможно, человек является отражением Дома.

Коридоры заставляют двигаться определённым образом. Потолки задают психологическое давление. Окна регулируют отношение к внешнему миру. Стены определяют, кто может слышать кого. Человек почти не замечает этого, потому что пространство воспринимается как нечто естественное. Но пространство программирует поведение.

Фуко писал, что тюрьма, казарма, больница создают определённый тип субъекта. Но это применимо и к обычному Дому. Коммунальная квартира производит один тип психики; загородный дом — другой; панельная многоэтажка — третий. Дом воспроизводит социальный порядок в той же мере, в которой его и отражает.

Можно и Черчиля вспомнить — «We shape our buildings; thereafter they shape us». Пространство удерживает ритуалы: где сидят за столом, какие комнаты считаются «главными», где запрещено шуметь, как распределяется власть внутри семьи.

Ничего удивительного, что жизнь в панельке с узкими лифтами, одинаковыми лестничными клетками и бесконечной чередой одинаковых окон рождает специфическое чувство взаимозаменяемости, анонимности и усталости.

И это ещё мягкая форма воздействия.

Например, некоторые тюремные камеры проектировались так, чтобы ломать человека не прямым насилием, а самим пространством. Чуть скошенные углы. Метраж, не позволяющий нормально размяться. Койка под едва заметным неправильным углом. Окна, никогда не пропускающие прямой солнечный свет. Паноптикум тот же.

Hostile architecture в своей предельной форме — архитектура как инструмент психологического разрушения.

Но пока за пределами мегаполисов ещё сохраняется живой хаос природы, искусственный порядок не может окончательно подчинить человека. Где-то из кустов выбегает котёнок. Где-то лоза оплетает этажи бетонной многоэтажки. Где-то старый деревянный дом медленно уходит в землю посреди современной улицы. Природа всё ещё вмешивается в геометрию новых богов.

И здесь возникает мысль, которая кажется мне особенно интересной.

Разумеется у читателя возникнет мысль, мол все эти рассуждения высосаны из пальца, мол, архитектура - дело рук человеческих и слова Фуко и нацисткие архитектурные эксприменты проще объясняются как воля хитрых людей, без участия сил за пределами нашего понимания.
И может и так. Но это банально неинтересно, да и явление существует независимо от того, пытается кто-то его оседлать или нет. Поэтому мне нравится размышление в стиле: А почему мы не отвергает мысль, что архитектор может быть лишь евангелистом здания?

Если Сервантес лишь свидетельствовал о приходе Дон Кихота в нашу культуру написав о нём первую книгу, почему архитектор в бюро не может свидетельствовать о приходе в мир чего-то сверх его понимания?

Что, если дом или город действительно обладают собственной субъектностью?

Старые культуры интуитивно задавали те же вопросы: «дурной дом», «тяжёлый дом», «дом не принимает». Может они и правы.

В общем то эти темы меня и интригуют. Дом Листьев не подчинён евклидовой геометрии, а значит и человеческому контролю. Дом производит навязчивость. Втягивает людей в процесс исследования себя. Пространство становится машиной обнажения и каждый персонаж сталкивается с собственной пустотой. Но зачем? Мы этого так и не узнаем. В доме есть фтупеньки, а чего нет перечисленно на 10 страницах книги. Это всё что мы знаем о Доме так-то. Ну и то, что он субъектен.

А что, если субъектность обретёт уже не Дом, а целый город?

На самом деле сама идея не выглядит такой уж фантастической. Существуют вполне серьёзные урбанистические теории, рассматривающие города как подобие живых организмов: они потребляют ресурсы, перерабатывают их, растут, воспроизводят себя и формируют собственные поведенческие паттерны. Можно даже строить предиктивные модели. Я не шучу.

Но всё же вопрос верну. Что если сила города станет абсолютной?

Тогда мы попадём в Эскью. Город неестественных углов. Город постоянно меняющихся улиц. Город, где местные лишь кажутся людьми. Сам город словно наблюдает за своими узниками — немногочисленными «иностранцами», случайно оказавшимися внутри.

Каждый чужак попадает туда в момент внутреннего кризиса. Кто-то пытается сбежать от собственной жизни, сворачивает за угол, открывает дверь — и оказывается в городе, который уже не отпустит его обратно.

Не помню моя ли это мысль, или я её где-то услышал, но звучит она так:

Эскью — это не город, в котором прячутся кошмары.
Эскью — это кошмар, притворяющийся городом.

И этот город любит играть. Он может дать тебе квартиру, работу, семью, ощущение нормальности. Но всё это всегда оказывается частью чудовищной игры с непонятной целью. Эскью постоянно оставляет человеку ровно столько надежды, чтобы тот не сдался окончательно.

Если говорить прямо, то это 30 примерно получасовых рассказов о жизни и страданиях "иностранца" Дэвида Уорда в Эскью.

Почти все эпизоды это филлеры, в которых Дэвид пытается найти новый способ, если не побега, то хотя бы выживания.

Истории можно слушать практически в случайном порядке. Несомненным недостатком серии является то, что автор не закладывал заранее единого конкретного сюжета, придумывая его на ходу, поэтому основной сюжет, мягко говоря, неудовлетворителен, а многообещающие ружья, заряженные в первых выпусках, так никогда и не стреляют.

Однако главный интерес Eskew для меня — не в общем сюжете, а в отдельных эпизодах. Почти каждая глава здесь построена вокруг одной конкретной идеи, доведённой до абсурда, чёрной сатиры или экзистенциального кошмара.

Например один из самых высокооценённых выпусков это Episode 9: Respite. Он рассказывает как Дэвид попадает в госпиталь, в ожоговое отделение.
И внезапно это одно из немногих мест в Эскью, где вообще возможно подобие покоя.
Обезличенные под бесконечными слоями бинтов пациенты — возможно, настоящие люди, возможно уже нет — создают собственное сообщество среди бесконечного ужаса госпиталя. Они сопротивляются «лечению», убивают врачей и медсестёр, откармливают чудовищное существо в подвалах больницы и пытаются захватить пространство, которое впервые за долгое время кажется им безопасным.
Идея здесь потрясающая: в этом проклятом городе даже безумие может оказаться формой адаптации.
Если возвращение на улицы хуже болезни, то, возможно, оставаться «неизлечимым» — единственный рациональный выбор.
И, разумеется, их восстание ничего не меняет. Эскью лишь позволяет им некоторое время поиграть в сопротивление.

Ещё сильнее мне нравится Episode 20: Cruelty. Один из самых неприятных и одновременно самых сложных эпизодов.

Дэвид устраивается работать в школу, где каждый семестр появляется новая девочка по имени Магда. Каждый раз — другая внешне, но всегда одинаково чужая. Настолько чужая, что само её присутствие вызывает у окружающих почти физическое отвращение.
Каждый семестр всё заканчивается одинаково: одноклассники жестоко убивают Магду.
И самое страшное здесь то, что сериал не превращает историю в банальную мораль о вреде буллинга. Наоборот, ситуация максимально неоднозначная. Автор словно исследует сам механизм человеческой жестокости — ту секунду, когда столкновение с чем-то непонятным и радикально чужим начинает порождать ненависть и возможное «обоснование» этой ненависти.

Это, пожалуй, самая интересная история о травле, которую я вообще видел. Не моралистическая притча с готовым выводом, а по-настоящему дискомфортное размышление о природе отвращения и насилия.

Но, наверное, самый известный эпизод сериала — Episode 16: Tenancy.
Он почти целиком происходит в квартире Дэвида, где появляется новый сосед.
Изначально всё кажется просто слегка странным. Какие-то предметы возникают не там, где должны. Затем сосед постепенно начинает захватывать квартиру — комнату за комнатой, угол за углом, пока само жилище не перестаёт принадлежать Дэвиду.

В лучших традициях Кафки история о медленном вытеснении человека из его собственной жизни.

Если выбирать один эпизод, максимально самостоятельный и при этом идеально передающий дух Eskew, то Tenancy — пожалуй, лучший вариант.

Я могу долго продолжать: мне очень нравится как минимум половина выпусков, и каждый столь необычен и отличен от прочих, что выделять из них фаворитов — дело безнадёжное.

Но особенно мне нравится линия Рийо — бывшей сотрудницы организации «Белая Комната», чего-то вроде ЦРУ, но гораздо более жуткого, занимавшегося вещами значительно более опасными, чем обычная разведка. Она второй главный герой I Am In Eskew, хоть и появляется отнюдь не сразу.

В отличие от сломленных «иностранцев», пытающихся просто выжить в Эскью, Рийо ведёт себя как человек, решивший дать городу отпор. Она расследует природу Эскью, ищет сведения, поднимает архивы, опрашивает свидетелей, а затем буквально входит в город с винтовкой в руках.

Разумеется, сам этот жест абсурден. Невозможно победить пространство. Но именно поэтому линия Рийо так хороша.

Но отдельно мне нравилось то, что именно Рийо узнаёт о Городе в процессе своих поисков.

«Белая Комната» пыталась воспроизвести принципы Эскью искусственно. Они построили экспериментальную деревню, основанную на предельной hostile architecture — пространство, где всё было «слегка неправильным». Неверные углы. Неправильные расстояния. Постоянное подсознательное давление среды. И заселила его цыганами, нелегальными мигрантам и прочими товарищами, которых не будут искать.

Поначалу ничего не происходило. Потом начались небольшие странности.
А затем ситуация вышла из-под контроля настолько, что даже военные, отправленные на место, оказались не готовы к тому, с чем столкнулись. Что именно случилось — читайте в транскриптах или слушайте в оригинале. Спойлеров стараюсь избегать.

Наверное, именно эта идея «субъектного пространства» и интригует меня больше всего.

Мы уже живём среди структур, определяющих наше поведение, эмоции и способы мышления. Мы просто называем это «нормальной средой».
Панельки. Офисы. Торговые центры. Бесконечные жилые кварталы, построенные так, чтобы человек двигался, смотрел и жил определённым образом.
Так мы строим города, которые когда-нибудь могут окончательно познать нас. И врядли это хорошо.

Вот такое размышление получилось.