Дом

Дом был унижен. Дешевой спутниковой тарелкой. Забором из профнастила. Пластиковыми окнами, втиснутыми в деревянный фасад.

Арендаторы не виноваты, бабушка сама все это одобрила, и теперь дом можно было продать немного дороже. 

Я вошла внутрь. Линолеум поверх скрипучих досок. Новая электроплита, а напротив — старая-добрая русская печь. Я погладила ее шершавый бок и заглянула внутрь. Черно и пусто. У меня в глазах дом двоился, существовал одновременно в нескольких измерениях: сквозь новое, чужое и пошлое проглядывали знакомые черты. От этого стало грустно и тошно, и я вышла обратно во двор.

Черемуху у ворот давно спилили — черемуху, которую мы объедали всей улицей, оставляя на одежде невыводимые серые пятна. Узкую клумбу с календулой тоже убрали. 

Зато палисадник все так же был засажен кустами малины — в детстве я называла эти заросли Малиновым лесом. В нем я рвала мелкие сладкие ягоды, наблюдала за дорогой через зеленый забор и раньше всех замечала дедушку, когда он приезжал на обед.

Я отогнула проволоку на кривых воротцах и вошла в Малиновый лес, который теперь был высотой едва ли мне по грудь. Для малины был самый сезон, но ягод на ветках оказалось немного. Я потянулась к дальнему кусту и споткнулась о какую-то доску. Падая, я схватилась за деревянную стену дома и всадила в палец огромную занозу. 

Я взвыла от боли и сунула палец в рот. Со стороны огорода вдруг раздался детский визг, а затем смех. Я повернулась и увидела прямо перед собой тяжелые ветви той самой черемухи. 

------

Дедушка поливал грядку с капустой, а вокруг него прыгала худая девчонка с длинными косичками. Он ее игнорировал, но время от времени вдруг резко поворачивался и обливал водой из шланга. Девчонка визжала, отскакивала, а через пару секунд снова подкрадывалась к нему. 

— Ты чего делаешь, старый ты хрен?! Заморозишь ребенка! — крикнула с крыльца бабушка. 

— Ты, мать, не лезь. Разберемся, — дедушка подмигнул девочке. Она хихикнула и спряталась у него за спиной. 

— А ты иди переодевайся в сухое! — скомандовала бабушка.

— Да мне и так нормально! 

— Иди-иди! Одевайся, а потом календулу соберешь, — бабушка поставила на крыльцо небольшое ведерко и скрылась в доме. Девчонка попыталась пощекотать деда, тот снова окатил ее ледяной водой, и она убежала переодеваться.

Когда дедушка остался в огороде один, я осторожно вышла из-за угла дома и окликнула его:

— Деда! — никакой реакции.

Тогда я подошла и положила руку ему на плечо, а потом обняла, прижавшись щекой к выцветшей клетчатой рубашке. Он вздрогнул, обернулся и потащил шланг к следующей грядке.

------

Я сидела на крыльце и ела молодой сочный горох. Пустые стручки складывала горкой прямо на землю — потом закину на грядку с картошкой. Я уже поняла, что они меня не видят и не слышат: ни дедушка, ни бабушка, ни мама. Только девчонка время от времени тревожно подергивала плечами и косилась в мою сторону. 

Близился закат, на деревню наползали тени гор, окружавших ее с трех сторон. Я залезла на крышу: оттуда были видны чужие огороды, длинная дорога и, конечно, горы. В рыжеватом свете низкого солнца они выглядели пустыми и выцветшими. Бесконечные одинокие леса на ближайших склонах, за ними — сиреневая дымка дальней гряды. Горы нисколько не изменились с тех пор, как я последний раз сидела на этой крыше — такие же вечные, загадочные и равнодушные. 

— Алёнка, пирожки готовы! — раздался снизу мамин голос. — Так, а это что такое? Сходи выброси, а то бабушка ругаться будет.

Похоже, мама заметила горку гороховых стручков у крыльца.

— Это не я! — возмутилась девочка.

— Ты, не ты — убирай.

Алёнка насупилась, но собрала стручки и понесла в огород, а я тем временем проскользнула в дом, чтобы стащить пару-тройку бабушкиных пирожков. 

------

Все давно легли спать, а я лежала на траве и смотрела на Млечный путь. Здесь, в горах, звезды были невероятные.

Похолодало, глаза слипались, и я понимала, что пора возвращаться. Но как же я хотела здесь остаться!

В доме что-то скрипнуло, я услышала тихие шаги на террасе, а потом дверь распахнулась и на крыльце показалась Алёнка. Я села и приветливо ей улыбнулась.

Она долго и настороженно меня разглядывала. Наконец, спросила:

— Ты — привидение?

— Нет, — ответила я. — Я живая, а привидения — мертвые. Какое из меня привидение?

Алёнка кивнула и продолжила допрос:

— А что ты здесь делаешь?

— Приехала к бабушке в деревню.

— Из города?

— Из города. 

— А ты надолго?

— Нет. Мне уже пора домой.

Я встала и осторожно поднялась на крыльцо. Она слегка дернулась, но не отступила. 

— Мне пора, — повторила я. — А знаешь что, у меня для тебя задание! Утром, как проснешься, обними дедушку. Крепко-крепко, вот так.

Я присела на корточки и сжала в объятиях эту худенькую девчушку, а потом легонько подтолкнула ее назад в дом.

У нее впереди еще очень много чудесных дней в деревне. Сидя на крыше, она запишет в тетрадку свои первые рассказы. Соберет еще несколько ведер малины, съест сотни бабушкиных пирожков. Привезет сюда будущего мужа.

Пройдет еще десять лет, прежде чем дедушка заболеет и почти перестанет ходить и говорить. Когда она увидит его в последний раз, ей будет уже двадцать три. Еще через полгода дедушка умрет, а через год бабушка переедет жить в город. Но все это так нескоро!

Алёнка помахала мне рукой, зевнула и закрыла за собой дверь. А я в последний раз взглянула на горы и выдернула из пальца занозу.