Добрый гражданин

С севера тянулись тучи, расползаясь по голубому горизонту, пока запад купался в уходящих алых лучах. Вечерний воздух, еще морозный, пах весной. Птицы суетились, торопясь свить гнезда на деревьях, преображающихся с каждым днем; повсюду слышалась их жизнерадостная перекличка. Мулен поднимал взор, угадывал в силуэтах, быстро мелькающих на фоне облаков, говорливых жаворонков; попадались ему стаи грачей со множеством гнезд, устроенных вместе, одно к одному. Мир тонул в прозаичном счастии природы, наслаждаясь, наконец, не грохотом битв, а шелестом ветра и птичьим пением.

Унесшийся глубоко в свои воспоминания, Мулен вовсе позабыл, что сейчас он не один; поодаль неспешно шли Фонтенель и Лаэрт, беседуя о материях, ему не ясных. Поэтому он забывался собственными мыслями и изредка вслушивался в речи своих провожатых. Иначе Мулен и не мог их назвать; чувствуя недоверие со стороны сержанта, он понимал, что тот не спускает с него глаз.

Рассудительный голос Лаэрта пробудил его от мечтаний:

— В нашем обществе основной удар падает на простого рабочего: он трудится день и ночь, может, чтоб прокормить семью, может, чтоб выжить самому, он порой жертвует своим здоровьем, а некоторые – и жизнью. Он может быть малограмотен – его обманывают, он старается – его используют, он теряет силы – его вышвыривают.

Тон Лаэрта мрачнел с каждой фразой, точно он, суровый пророк, меч, готовый разить, вещал публике.

— Он – всего лишь инструмент, расходный материал. Его жизнь ничего не стоит, он живёт не за чем-то, а вопреки. Голодают, страдают и загнивают те, кто оставлен во мраке нашего общества. Не ужасно ли, что среди нас, цивилизованных людей, есть отверженные? Я борюсь за них, — Лаэрт бросил с долей вызова Фонтенелю. — Сейчас большинство рабочих ещё не осознают ничего, некоторые даже поддерживают своих тиранов; это можно исправить просвещением. Но однажды они воспрянут, и я здесь для того, чтоб их глас не был прерван пулей. Хоть на сей момент и нет сообщества, с коим бы я полностью бы сошёлся во мнениях, я братаюсь с вами.

Сержант, выслушав эту эпопею, молча думал, взвешивал его слова, сомневался. В конце концов он возразил:

– Твои слова звучат красиво и складно, но не находишь ли ты свои мечты идеализмом?

– Однако чем плох идеализм? — сию секунду отразил удар адъютант. — Если не будет ни одного человека, который верит в лучшее будущее, ничего не изменится или станет хуже. Идеалисты сегодняшнего дня — это заря дня завтрашнего.

— Допустим, — отступился Фонтенель. — Но у всякого действия есть цель. В чем же твоя цель? И в чем она расходится с целями Республики?

— Во многом, сержант. Одно из самых существенных: ваша Республика обещает классам равенство перед законом, не давая условий для выполнения этой задачи. Мне же интересно другое — отмена классов вообще. Не будет классов — будет меньше путей для установления неравенства. А что значит «неравенство»? Порабощение слабого сильным. Долой классы — и вы даруете слабым и бедным защиту. Это и есть самая важная цель.

Положив руку на плечо адъютанта, Фонтенель еле заметно кивнул в сторону М улена и шепнул:

— Тише, давай тогда позже.

Спокойствие понемногу возвращалось к Лаэрту, и он с улыбкой встретил опасения сержанта.

— Вы сами решили его взять.

— Не знаю, что с ним делать.

— У меня есть идея, — Лаэрт убежденно кивнул и добавил: — Оставить в покое.

Нерешительно отмахнувшись, Фонтенель нахмурился; он не любил думать. Воевать — да, это по его части. Только дело доходило до серьезных размышлений, он складывал полномочия.

— Он спас Брюно, — продолжал Лаэрт. — Вам этого мало?

— Кстати, я отправил ему письмо сегодня утром. Сказал, что до конца месяца мы здесь, чтоб он, как поправится, ехал в Ла Рош-сюр-Йон.

— Вы, кажется, обещали какую-то плату тому молодцу, что взялся за уход Брюно?

Фонтенель кивнул:

— Да, я передал ее этим письмом.

— Знаете, вот того типа я бы опасался больше, чем нашего Вильре. На вашем месте я бы велел Брюно выезжать как можно скорее, пусть долечится здесь. Атаки не предвидется, город всецело республиканский — это самое безопасное место в Вандее.

Внимание Мулена захватила широкая река, пылающая в гаснущих лучах солнца. К берегу подступила женщина, зачерпнув ведром студеной воды. За ней увязались дети, шумно переговариваясь на бегу. Старший из ребят прыгнул в воду, обдав брызгами младших братьев.

— Живо вылезай! — скомандовала женщина и за ухо выволокла ребенка из реки. — Заболеешь! Вода холодная!..

Мальчишка, стуча зубами от мороза, скорчил ей рожицу.

— Ну задаст тебе отец!

Увернувшись от оплеухи, мальчик со смехом убежал от нее и спрятался за Муленом. Остальные дети радостно последовали его примеру и принялись кружить вокруг него, хватаясь за одежду, словно Мулен мог их защитить от праведного гнева матери. Какой бы веселой ни была эта игра, дрожащие губы старшего ребенка посинели.

— Тебе не холодно? — обратился к нему Мулен, и ребенок ухмыльнулся:

— Жарко.

Мулен снял матросскую куртку и накинул ее на плечи сорванца; она доходила ребенку до щиколоток.

— Спасибо, гражданин, — растроганно сказала смущенная мать и, взяв за руку свое щаловливое дитя, разразилась бранью: — Еще раз ты учинишь такое — я выпорю тебя! Совсем мать не слушаете! Придешь домой, высохнешь и обязательно вернешь доброму гражданину его куртку, ясно? Ах, негодник, ты даже «спасибо» не сказал. Мы вернем вам…

Женщина запнулась. Подняв голову, она обнаружила, что «добрый гражданин» ушел.