Доброе утро, душа моя

Ему шаг контролировать сложно до дрожащих колен. Нетерпение в душу впилось, словно пиявки лекарственные, пусть те и половины страданий не приносили тех, что в моменте столь тягостно щемило. Карета по дороге специально будто бы застряла, на бал их припозднив. Они к залу великолепному добрались лишь пред мелодией второго танца. Джаст под взглядом отцовским строгим мог лишь печаль в себе затаить, да ладонь баронессе смущенной предложить, тоску улыбкой закрыв. Лишь единожды в кружении безумной мазурки удалось ему искомого увидеть. И сердце в тот же миг затихло, да бросилось в пляс, под мелодию что быстрее уже игравшей. Джаст улыбнуться едва успел, как пары закружились, вновь от гостя желанного закрыв.

Горечь язык жгла, да только танца традиции священны, не мог он во всем нетерпении своем сметь даму бросить, что столь нежно зрела на него. И тайны во взгляде темном многих завлекли бы, да Джасту цвет иной для сердца мил. Он ясного аквамарина жаждал, любой красе его бы предпочел. И потому спеша, он деву проводил, да ринулся к балкону, глотнув лишь сока напоследок, боясь что пересохли столь уста, что слово сказать будет не под силу. За тенью следом он скользнул, скрываясь со свету свечей. Тот зал ему был ненавистной клеткой, нелепый фарс, пустой да пресный, ведь за любовью рвалась вся душа его.

Там, в тишине ночного сада, средь лоз что небо закрывали, он пойман был в горячие объятия, что сжали яростней тисков. И Джаст тогда лишь выдохнуть сумел. В момент исчезли все тревоги и мир, что важен был, померк. Он крепко вжал в себя того, за кем вела его душа, и пальцы сжал ему в плечах.

– Доброй ночи, граф. Мне слов не хватит всего мира, чтобы Вам сказать как рад я видеть Вас.

– Вы явно не спешили, герцог. Неужто испытать охота было Вам мою тоску?

– Как можете Вы, столь в сердце раня недоверием. Я не посмел бы сделать то нарочно, ведь сам скучал по вам не меньше.

Молчать в ответ звучало звонко и все же мягким было то. И теплое дыхание, что щеку грело, столь за душу брала. Джаст отстраниться смог с трудом, за плечи вновь чужие взявшись и поцелуем жадным запечатав сладкие уста. Разум его богохульный стелился надломленной травой, шепча что ангелам господним, в лике своем идеальным, и половину бури той, что гнула мысли, не под силу было бы создать. Алфедов краше их, пожалуй, в сотни раз. Не только лик его так душу яростью тревожил, весь граф собою взор тянул, от пят его в черных туфлях, до голоса, что в миг сей отзывался тяжким вдохом, за поцелуем вновь склонив уста. До смеха, столь глубокого, что в нем терялись звуки, стыдливо затихая пред сей красотой. До взгляда, ясного, как небо, что душу тревожил, вмиг заставляя ослепнуть ко всему иному. До тихих разговоров пред камином, запомнившихся яркими речами. До остроумия, что жалило столь нежно, желая только приласкать. До беспокойства, что тоску глушило и шрамы исцеляло лишь словами. Господь не смог ангелам тех черт отдать, сошлись они в едином человеке. И к человеку сему Джаст осмелился столь грешно прикоснуться, всем догмам вопреки. Но как ему здесь сил было найти, коль ангел тот и сам к нему так нежно жался, в саду от глаз укрывшись столь стыдливо. Джаст пред сей красой не герцог, человек лишь, в слабости своей погрязший. Вот только слабость та и сил ему давала, он звезды бы собрал, лишь бы узреть как ласково смеялся граф.

– Прошу…

Та просьба улеглась густым туманом, на устах оставшись, да в груди. Джаст сам на жалобный постыдный стон сорвался, прижавшись ко лбу чужому жадно. Он бы сорвался мигом, утешающе шипя, под взглядом грешно помутневшим, под пальцами, что в судорогах сладких по спине порхали.

– Немного подождать я Вас прошу, мой милый граф. нем можем мы уйти поспешно столь, на бал нам следует вернуться. На пару танцев пусть, мне сил терпеть нет больше, совсем уж невозможно с Вами мне не быть.

Алфедов тихий столь, печальный. В обиде взгляд его почти жестокий, да только понимал он сам причину. И поцелуй позволив лишь один еще, поспешно после отстранившись. Джаст чудом смог сдержать разочарованный в помехе стон, сам взгляд стыдливо отводя к манжетам.

– Я знаю, герцог. Знаю, мне известно. Вам нет нужды мне делать оправдания. Боюсь я только, что тоска во мне совсем сильна, мне мало Вас, хоть Вы и рядом.

– Я от полуночи весь Ваш, любовь моя. Как только истечет последний третий танец, я сам приду к Вам, не посмев секунды лишней ждать.

Ему ладони на щеке теплы, приятны, лишь строгость матушки у края держит. Обещал найти невесту, коль сильно не хотелось бы сбежать подальше в темный сад.

– Я верю, Джаст. Вам не сумел бы никогда не доверять, то было бы страшнее смерти. Пришлось бы мне не верить сердцу своему, а как то может быть возможно?

Алфедов улыбку тянет искреннюю, лисьей хитрость наделенную. Джасту под ней не под силу остановить руки холодные, что его пояса касаются, забирая пару перчаток. Он другие, промерзшие, его паре идентичные, принимает, душой ликую. И его перчатки на Алфедове глазу чужому неотличимы совсем, никому заметно сего факта не будет, да только жар в груди все сильнее от взгляда на непотребство сие. Жар греет теплом камина в зале на двоих, поцелуями горячими, доверием. Ему с места сдвинуться удается лишь когда исчезает вдали фигура желанная. Джаст перчатки поспешно натягивает, пальцы тем холодом оборачивая и щеки краской горят от того, как тепло рук его ткань греет.

Да только от того только невыносимей было на балу оставаться. Не мог он три танца не подарить собравшимся, не мог семью опозорить, да только сердцу поди прикажешь. То взгляд по залу толкало, все Алфедова выискивая. И под ногами уже и не пол, то угли горячие, те сквозь туфли жгли, словно по кострам он ходил, не способный в желании своем коснуться вновь, не способный терпеть расстояние, когда и без того они слишком долго разделены были. Невыносимо было ему лишь мельком желанную фигуру ловить в толпе, подходя для разговора столь вежливого, что тот фальшью скрипел на зубах, будто песок. Не успокаивало сердце ничего и стоило танцу последнему окончиться, четвертому уже, ведь дама смущенная к нему первой подошла, а отказать ей право не имел Джаст, не под силу ему поступок столь неуважительный совершить, уж точно не под суровым родительским взором. Только музыка стихла, и он до стола девушку довел, как тут же сорвался, сказавшись на хворь какую-то. Не сказал только что болезнь та с сердцем его, не могло оно больше без другого биться, замирало. Джасту бессердечным столь ужасно не хотелось быть, разменивать сие тепло на холод вечный, что со снегом не имел и сходства ни единого. Скорее с проливным осенним ливнем, что в землях его столь часто выпадали.

И он у выхода замер, взором едва не испуганным окидывая людей оставшихся, все найти пытаясь Алфедова. И тот не скрываясь, сам к нему шаг держал. Поймал, когда ноги подломились, шепотом тихим спросив в порядке ли здоровье его. Джаст отшутиться себе позволил, слуге махнул, да попросил родителям сказать что прихватило хворью, видимо. А сам нетерпеливо за собою потянул, из зала сбегая. И только стихла музыка, как сам едва не побежал, на приличия глаза закрыв, ведь как могло быть нечто ценнее ладони в его руке?

И целовались они за тяжелой бархатной шторой, что нишу укромную прикрывало, влюбленные и ко всему оглохшие. За тем, пожалуй, ниши сии и делали. Только принято было в них с девушкой прекрасной волю чувствам дать, да только какие девушки, коли пред ним было нечто в сотни раз их прекраснее. И руки дрожали, к Алфедову прикасаясь. Стыдливо под фрак залезая, лишь только накрахмаленной рубашки касаясь, к голой коже не осмеливаясь. Даже от сих прикосновений восторг столь превосходно бился, будто бы после долгой охоты, что местным развлечением была. Да только в охоте этой Джаст без сомнений бы и добычей стал, ведь знание ему было очевидное, что доверять он мог графу более, чем кому-либо.

И сейчас прижимался отчаянно столь, неловко зубами в поцелуях стыкаясь, да нервные вздохи ловя губами. Лишь ненадолго они затихли, когда шаги поспешные снаружи мимо них проходили. То отваром от похмелья сняло наваждение. Алфедов первым его потянуть осмелился, до покоев доходя наконец и дверь ключом замыкая, чтобы не смел беспокоить кто. Опьянение, столь нежное и ласковое, вернулось с новой силой, под собою погребя. А может дело было в том, что граф над ним навис, в кровать мягкую впечатывая, да лицо легкими поцелуями расписывая и дыханием горячим грея. Джаст потерянно совсем ему в фрак вцепился, не оттого что сомневался, а потому что ощущения его захлестнули, здравый смысл с собою унося. И темную ткань с грациозных плеч в полубреду тянул, на кровать убирая. Вспомнил проблесками что маску подальше бы убрать, чтобы под грузом тел их горящих не разломать. На стол близкий ее смахнул, тут же иными делами занявшись. Проклиная что-то губами одними да под смешки чужие, пытался с завязками корсетами разобраться, ведь сил терпеть ему совсем не было. Потому руки под тихий шепот просьб вытягивал без единого неповиновения, позволяя с себя стянуть серый камзол, да более умело завязки расслабить, корсет сняв. Под столь же едва слышимые пояснения Джаст и с чужим аксессуаром справился. Выдохнул судорожно, когда шейный платок ему натянули, дыхание совсем перекрывая. Вцепился в запястья, не сопротивляясь, лишь прикоснуться желая. И вдохнуть сумев, так же жестко и с чужим обошелся, с шеи сорвав одним рывков, передавив ту на мгновение. Первым он ладони запустил под белую рубашку, коленом лишнюю одежду за край отодвинув. Навалился сам, уста вновь с графом сомкнув. А в голове бесы, бесы такие, что молитвой во имя Господне не прогнать их, в голове его бесы и в глазах аквамариновых они отражались, танец свой заводя, да разума лишая. Джаст и без того без него, унесла его хворь столь ужасная, что сердце ему поразила, да душой завладела.

Алфедов под его руками выгнулся, в одеяло легкое вцепившись, что они с кровати не убрали, слишком глубоко в желание коснуться погрузившись. У Джаста краска на щеках алой кровью цвела, да уверенность шататься смела, да только несло его вперед желанием влиться, единым целым стать и хоть так себе оставить, коли меж ними жизнь всю будут преграды. Запоздало башмаки скинув, столь непочтительно те друг о друга стянув, да с ног граф приподнявшись, дабы тот от своих избавился. Момент упустив, сам под напором оказался, на спину повергнутый и поцелуем новым подчиненный. Ему и не важно то, он и без взора направленного сумел рубашку чужую с рукавами раскидистыми, да с манжетами узкими у запястий, расстегнуть, стаскивая наконец и с облегчением в голой коже касаясь. Совсем восхищение сдержать не сумел, к себе в объятия крепкие притянув, сжав спину, что обычно столь горделиво прямою была, да пальцами в белоснежные волосы зарывшись. И так ему спокойно стало, словно бы не имела его душа иной свободы, чем так лежать, под тяжестью родною, ведь как чужим мог он назвать кого-то столь себе важного да близкого.

Недолго только спокойствия хватило, совсем скоро уж губы к коже бледной потянулись, поцелуями ту стараясь укрыть, словно бы оставались от тех следы и творили они картину глазу неизвестную. Алфедов на груди его заворочался, пальцами по завязкам на рубашке проходясь и с хрипом, чем-то надломленно тоскливым, отстранившись, дабы через голову ту стянуть. Джаст вновь на подушки откинулся, дыша тяжело. Жар из груди все тело охватил, не позволяя и мысли в предложения умные сложить. Да только руки и без них жадно тянулись под себя подмять. Алфедов, едва ли сам себя слыша, что-то недовольное издал, тут же вновь губами с его сомкнувшись. По шее открывшейся пройдя, взор опустил удивленно, цепочку с крестом найдя. Джаст промолчал, лишь на запястье с таким же крестом взгляд дернул, да вновь с яростью к коже устами примкнув, нетерпеливо уж и зубами вцепившись, за что ногой вздрогнувшей в колено получил. Протеста не услышал, только пальцы в волосах его совсем крепко сжались, свободы почти не давая. Ему и без того хорошо, признаться.

Вот только до боли оттянутые пряди все же на шипение едкое сорвали, когда он впервые ладонь с неуверенностью посмел на пах чужой положить. Алфедов что-то жалобно произнес, пальцы расслабив и на плечи ему уронив. Ему бы сказать что, да только дыхания не хватало, слишком затянутое в попытках запахом чужим надышаться, в себе его сохранить. Джаста и на хрипы хватало едва, лишь тяжелые вдохи звучали, и не успокоить их, слишком разыгрались мысли. Как не корил бы он себя за грехи совершенные и те, что суждено совершить, да только не жалел и сейчас отстранился лишь чтобы брюки чужие стянуть, с панталонами своими. Замедлился с ними, вновь в поцелуй вовлеченный, уже вплотную, кожа к коже, так что в голове пустой звон лишь оставался, да ладони сами по ремню откинутому шарились, в поисках масла миндального, что к поясу прицепил, под парфюмерии флакон выдав.

– Я обещал Вам сюрприз в письме.

Джаст после фразы этой словно бы совсем без воздуха остался, замерев в ожидании сладостном, готовый извинения принести, коли поспешил сильно. Да только в попытках тоску унять его и на грех подобный тянуло. Алфедов как-то странно глазами блестнул, руки его осматривая. И тревога его лицо на мгновение закрыла, мягким выдохом после смытая.

– Тогда я ожидаю что ты осмелиться мог мне подготовить.

И обращение, столь оскорбительное от кого иного, будто бы к крестьянину какому, из уст графских лишь патокой медовой в груди разлилось, под собою погребая сердце. Джаст выдохнул подбито, остатки воздуха выталкивая из себя. Коснулся нежно теплого колена, за пальцами губами проведя. Тянуло рядом лечь, с собою уведя, зажать в обьятиях крепких, стук сердца слушая чужой.

Алфедов на медлительность ответил сразу, нетерпеливо вновь за плечи притянув и запечатав лоб тягучим поцелуем. Цепляясь жадно столь, впиваясь крепко, да держа его. Джаст и не против, голову склонив. Ведя руками вдоль чужого тела, не смея пропустить изгиба, ведь каждый совершенен в своем роде. На них молиться бы.

– Заставляешь ждать, – мягко шепнул тихий голос, над ухом словно бы мурча.

– Как могу я от тебя так просто оторваться?

Он от улыбки мягкой тает, целуя губы, изогнувшиеся в ней. И вправду он не может оторваться, погрязнув в грешности своей любви. Боже, возможно ли ему так любить живого, не навредит ли он тому? Да только как возможно не любить?

Джаст краской заливается, словно юнец совсем незрелый. Как и когда в борделе дальнем, за вуалью темною укрывшись, он спрашивал как же любовь дарить прикосновениями. И холеный мальчишка, в кресле напротив развалившись, ему советы жалостливо давал.

Сейчас рукою Джаст ведет совсем уж аккуратно, краснея алым цветом от стыда. Алфедова сейчас столь боязно до боли довести, и навредить ему будто сильнейший грех. Джаст к колену щекой жмется, осмелившись взгляд осторожный кинуть вниз. И стыдно то до дрожи, что смотрит он на плоть интимную чужую, незнакомую себе. Жар греет ласково у паха, и все так ласково течет, что тянется сама собой ладонь, с другою переплетаясь аккуратно. Алфедов улыбается тревожно, со стыдом отведя глаза. Оно спокойнее вдруг стало сразу.

Джаст ладонью свободной коснулся уже твердой плоти, лаская ту, хоть сердце звуки все глушило. Он слышал лишь нетерпеливый стук и стон несдержанно столь громкий. И замер тут же, словно было то заклятье бесовское. Ладонью только двинул снова, не смея взгляда отвести от выгнувшегося тела. Практически забылись тут же свои планы, он вечность мог бы ждать, вниманием себя спокойно обделяя. Алфедов цыкнул, за запястье вдруг хватая крепко и руку направляя вниз. Уверенно так, словно бы не цвели алым нетронутые солнцем щеки.

Джаст сглотнуть сумел лишь, разом потеряв слова. И рукою дрожащей, освобожденною из хватки, поднес флакон ко рту, зубами открывая пробку. Та жесткая, да только внимание сему факту нет. Ему важней намного ожидание во взгляде и нервный вздох от запаха приятного. Миндаль не резкий и сквозь пальцы склизко течет. Он теплый, воздухом весны нагретый, на касания приятный. Джаст медлит, вспоминая те слова чужие. Костяшками сначала меж бедер гладя, пока ему ызгляд совсем обиженный в душу бьет. Рука дрожит, наконец ближе подходя. Масло с пальцев стекает совсем уж неохотно, оно смягчает осторожное давление, проникнуть неуверенную попытку.

У Джаста сердце разбивается от боли к голосе чужом. Настолько ужас пробивает, ломая разом весь настрой. Но хватка на запястье вновь цепляет, на месте держа. И пальцы давит там, внутри, напряженными тисками. Дышать он может лишь с Алфедовым, хватая воздух вместе с его вдохом. И успокаивается с расслаблением чужим, от прикосновений гладящих к ладони находя силы толкнуть поглубже пальцы. Ему в мгновение так страшно было.

Но Алфедов дышит, тяжко грудь на вдохах поднимая. И сам давит уже меньше, подталкивая руку ближе. Внутри столь горячо и от доверия до дрожи ярко. Джаст руку расслабляет, не решаясь помешать. И зрелище пред ним грешно смывает прошлый ужас. Так жарко разом стало от едва услышанного стона.

Он масла добавляет аккуратно, тут же той ладонью вновь за руку Алфедова берясь, да пальцы переплетая с ним. Сам уже дышит тяжко, освобожденным запястьем двигая без управления. И странно так смотреть и слышать ему деяния непривычные. Джаст неуверенно палец сгибает, словно бы перо держа, от выдоха резкого вздрагивая в тот же миг. алфедов жмурится, вновь сжав его ладонь в своей до боли крепко. Но звуки его болью не окрашены и близко. Он голову откидывает, губы быстро облизав. И жмется как-то к ласке, словно бы приятно ему то.

Джаст объяснения все помнит. Лишь переживает сильно, за реакцией следя. По указке чужой следует, словно бы то слова господни, как сказано было растягивая тесное нутро. Коль входят пальцы его свободно, то добавляет еще. Бордельный говорил ему что здесь терпение необходимо, так сразу желанное без боли не получить ему. Показывал как лучше будет двинуть пальцами, да говорил ожидать пока не войдут четыре, коль раз их будет первый. И не забывать про выступ небольшой, местечко удовольствия несказанного. Джаст те движения сейчас и повторяет, пусть стыдно, да только остановиться уже и не под силу. Он пальцы двигает резкими толчками, чувствуя как крепко ему руку вторую сжали. И в паху так тянет сладостно, как раньше не случалось вовсе.

Ему впервые нечто сокровенное столь с кем-то разделить охота. Настолько то желанно, что кажется и смысла нет себе заботу отдавать, коль все зависит от удовольствия чужого.

Потому несмело добавляет масла, проталкивая резче. От стона громкого мгновенно сердце замерло, замедлившись в патоке медовой. Джаст сам сквозь зубы выдохнул, ускорив четкие толчки, тот самый комок задевая, как совет давали. От дрожащего колена чужого с трудом оторвался и голову склонил к груди открытой.

Он слышал долгий стон и ощутить мог как пробило его крупной дрожью от чужого тела. Алфедов сжался, крепче к себе прижимая. Зарылся пальцами к затылку и обхватил ногами, крепко сжав его ладонь. И лишь потом расслабился, по простыням растекаясь и тяжко дыша. Джаст ощутить мог быстрый стук чужого сердца. Нежно коснулся члена он чужого, гладя неуверенно головку, на пачкающее пальцы семя зачарованно смотря.

Вновь совет всплыл про терпение, потому и жался он, покусывая кожу на груди и не смея вновь нутра дрожащего коснуться. Кожа же чужая бледная, почти что снега цвет, на ней следы виднелись ярко, пусть оставались на мгновения лишь. Восторг от факта столь простого ударил в разум опьянением. И неуверенно на ключице цапнув кожу, Джаст ту губами втянул под тихое мычание. Пятно осталось алым, не исчезнув через миг. азарт заставил облизнуть поспешно губы, следя за помутневшим аквамарином чужих глаз. Алфедов будто голос растерял, размыкая губы лишь для глубоких вдохов. Взгляд только он не отводил, и даже будучи в экстазе сладостном смотрел Джасту в лицо, словно бы вызов давая безмолвный.

Герцогу той смелости не удалось найти. Лишь изредка ловил он этот взгляд, краснея тут же от наплывшего стыда. Стыдливей было действие сие, стыдливей даже самой смелой хватки на бледном бедре, что Джаст сейчас себе позволил, вновь раскрыв расслабленные ноги, близко гладя столь, что почти коснуться мог следов от вытекшего масла.

– Ты в этой встрече поразительно медлителен. Что занимает мысли все твои?

Алфедов, локти вонзив в одеяла, приподнялся, будто вовсе без стыда. Джаст запнулся, поспешно взгляд свой отведя, затянутый телом вплотную к телу хваткой на запястье. Отметил лишь что улеглось дыхание чужое, улыбкой чуть уставшей осев на устах.

– А ты поразительно болтлив. Неужто мой тебе сюрприз известен был, что не показал ты и капли удивления?

– Ну что ты, я был ошарашен, правда. Да только врать не буду – сам о том же думал. Уж слишком сердце мне грызет тоска и слишком мало мне твоих касаний. Потому сейчас и удивляться не хочу совсем, все жду когда смущение свое оставишь ты.

Тяжелая ладонь легла на шею, притянув для поцелуя краткого, оставленного на носу. Лишь мелочь, призванная успокоить. От нее и легче стало. И двигаться особо не было нужды. Джаст притянул к себе чужие бедра, скользя по маслу несколько нетерпеливо, входя в раскрытое нутро. Заметил сомкнувшиеся резко веки и потянулся их поцеловать, гладя щеки с нежностью, зубы дробящей. Едва не всхлипнул, столкнув их лбы и толкнувшись внутрь. На расцепившиеся потные ладони Джаст пораженно выдохнул, тут же выгибаясь под впившимися в спину ногтями. И то не могло боли принести, он освобожденной рукою обнял покрепче, к себе стараясь притянуть, до упора, дабы и воздуху меж ними тесно стало. Тот, от жара их тел раскаленный, и без того едва существовал. В груди от него сводило болью, а может причина в том была, как Алфедов звучал, будто бы себя в удовольствии потеряв. Содрогался от толчков, навстречу подаваясь им и жмуря крепко веки. Не шептал ничего, на дыхание прерывистое сорвавшись. Джаст душу бы Дьяволу отдал, имей она вес, коль смог бы он вечно рядом быть, да столь сильное удовольствие дарить.

Под звук столь похотливый, от шлепка кожи о кожу, от толчка излишне сильного, ему пах сводит и кажется будто сам Господь их к себе поднял, грехи отсчитывая. В комнате свечи ни единой, мрак ночи все больше подступал, да только Джасту и света не надобно, он лицо чужое видит, каждую черту ясно пред глазами имея. И наконец взгляд в распахнутые глаза выдерживает, эмоции в них разделяя, каждый миг удовольствия сладостного, что из аквамаринов тех к нему тянулось.

У него слова застревают, не смея момент нарушить. Джаст взгляд отвел первым, не способен все еще был долго держать, потому первым отступил, устроив голову на груди графской и выдохнул в спокойствии. Ладонями схватился за плечи напряженные, обнимая нежно и к себе прижимая. И сам издать смог лишь довольное мычание, ощутив как аккуратно ему руки на спине устроили, по влажной коже пальцами ведя.

Он засыпает в спокойствии нежном, улыбаясь утихнувшей тоске. И во сне все нежности полно, он в одеяло ею завернутый и оттого будто бы в жизни смысл появился в миг. Джаст бы всю ее так и провел, с Алфедовым оставшись на весь свой краткий век.

На утро ему все также спокойно. Джаст улыбается, расслабленные плечи графа гладя, что уже не спал. И рядом лежа, герцог тянет ласково, почти урча.

– Доброе утро, душа моя.