Добродетель

Патриций Анк-Морпорка сидел за своим рабочим столом, сложив длинные тонкие пальцы домиком. Он был неподвижен, как статуя, и так же бездушен. По крайней мере, он казался бездушным своему собеседнику, господину Закваскинсу.

Господин Закваскинс, он же Булочный Барон с Мельн-Стрит, ёрзал в кожаном кресле, которое, как ему казалось, было специально спроектировано так, чтобы сидеть в нем было неудобно. Его дорогой, но пропахший дрожжами и сахарной пудрой камзол, обтягивал тучное тело, серьезно угрожая лопнуть по швам как тесто на пироге, переполненном начинкой. Лорд Ветинари смотрел на пекаря. Не в упор, не сверлящим взглядом, а скорее так, как смотрят на интересный, но не особо ценный экспонат в музее.

– Спасибо, что нашли время, мастер Закваскинс, – голос Ветинари был тихим, ровным и обволакивающим, как бархатная удавка. Он не звучал как благодарность. «Спасибо, что нашли время» в исполнении патриция звучало едва ли не хуже, чем «не смею больше вас задерживать».

Закваскинс попытался натянуть подобие улыбки.

– Для Вас, Ваша Светлость, всегда найдется минутка! Дела, знаете ли, кипят, булки сами себя не испекут, хе-хе.

– Разумеется, – согласился Ветинари. Он медленно перевел взгляд на сидевшего в углу Стукпостука. – Стукпостук, будьте так добры, освежите в нашей памяти некоторые... цифры.

Секретарь заговорил, не поднимая глаз от бумаг, сухим и безжизненным голосом. Ему интонации, от которых хочется оказаться где угодно, кроме этого кабинета, давались хуже, но, видят Боги, он старался.

– Согласно отчету Гильдии Пекарей за последний квартал, доля предприятия мастера Закваскинса на рынке хлебобулочных изделий в районах Сестричек Долли, Молотковой улицы и, частично, Колиглазной, составляет восемьдесят семь процентов. Средняя цена на стандартную булку за тот же период выросла на сорок три процента. Прибыль – вверх на двести.

Закваскинс вспотел.

– Издержки, Ваша Светлость! Зерно дорожает, дрова для печей... конкуренция!

– Конкуренция, – повторил Ветинари, как будто пробуя это слово на вкус. Он снова сложил пальцы. – Интересное понятие. Оно подразумевает наличие... конкурентов. Стукпостук?

– За последние шесть месяцев прекратили деятельность три пекарни в указанных районах, – отчеканил секретарь. – Все по причине «непреодолимых обстоятельств». Одна сгорела. Владелец другой неожиданно решил сменить профессию и уехать из города после визита... неких неустановленных лиц, относительно которых Гильдия Убийц не смогла дать пояснения. Третья была поглощена.

– Поглощена, – снова повторил Ветинари, и в его голосе прозвучала легкая, леденящая душу заинтересованность. – Как пирожок. Жаль. Мистер Похлебкин из третьей пекарни делал восхитительные слоеные язычки. Его семья, кстати, до сих пор не может найти достойного применения своему... кулинарному таланту в нашем городе. Очень досадное стечение обстоятельств.

Закваскинс замер, еще не понимая как, но, уже чувствуя, что бархатная удавка начала затягиваться.

– Я... я не понимаю, к чему Вы, Ваша Светлость.

– Всего лишь к тому, – сказал Ветинари, и его голос стал тише, но от этого только весомее, – что люди, которые не могут купить хлеб, начинают покупать вилы.

Ветинари сделал паузу, давая этим словам просочиться в сознание пекаря, как вода сквозь треснувшую глиняную кружку.

– Видите ли, мастер Закваскинс, город – это живой организм. Сложный, порой неприятный, но удивительно сбалансированный. Я являюсь, если угодно, его врачом. Или, скорее, ветеринаром. И когда один орган... ну, скажем, желудок... начинает разрастаться, поглощая все ресурсы и отравляя организм своими продуктами жизнедеятельности, его необходимо... привести в норму. Иначе болезнь может затронуть и другие, совершенно невинные части тела. Супруга, я слышал, обожает прогулки в саду Храмовой горы по воскресеньям? А ваша юная дочь – ее успехи в школе гильдии торговцев просто восхитительны. Хотелось бы, чтобы ничто не омрачало их столь идиллическое существование.

Закваскинс замер, осознавая, что та самая пресловутая удавка не просто затянулась, а обвила всю его жизнь, всю его семью.

– Я... я понимаю, Ваша Светлость.

– Я не сомневался, что вы человек проницательный, – сказал Ветинари тоном, дружелюбным ровно настолько, чтобы собеседник ощутил угрозу, но сам понял, как ее избежать. – Завтра, мастер Закваскинс, цены на ваш хлеб вернутся к уровню полугодичной давности. А послезавтра вы посетите свою альма-матер, в Гильдии Пекарей, где поделитесь своим... опытом с тремя новыми предпринимателями, которые получат от города очень выгодные кредиты на открытие собственных пекарен. В тех самых районах.

Закваскинс побледнел, но теперь это была бледность не страха, а полной капитуляции.

– Непременно, Ваша Светлость, – Закваскинс был бледен, но по его щекам уже начал медленно разливаться румянец облегчения.

– Прекрасно, – поставил точку в разговоре Ветинари. – Это сделает наш город стабильнее. А стабильность, поверьте, – лучшая страховка для благополучия любой семьи. Кстати, о страховке... Стукпостук, напомните мастеру о его налоговых обязательствах за последние три года. Со всеми пенями. И проверьте, все ли в порядке с противопожарной безопасностью в его новом загородном доме. Хотелось бы, чтобы ничто не омрачало его семейный отдых.

– Сейчас подсчитаю и направлю инспекцию, Ваша Светлость, – Стукпостук поднял на пекаря глаза. Интонации ему еще не удавались, а вот выразительный взгляд секретарь освоил уже вполне неплохо.

– Я... благодарю за заботу, Ваша Светлость, – просипел мастер Закваскинс.

– Всего лишь исполняю свои обязанности, – отметил Ветинари так, как будто исправлял грамматическую ошибку. – Рад, что мы поняли друг друга. Не смею больше вас задерживать.

Пекарь, почти не помня себя, поднялся и, спотыкаясь, поковылял к выходу, ощущая на своей спине тяжелый взгляд патриция, которого там на самом деле не было. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Ветинари взял со стола очередную бумагу.

– Стукпостук.

– Ваша Светлость?

– Внесите в городской бюджет статью расходов на субсидии начинающим пекарям. И найдите мистера Похлебкина. Мне кажется, у него теперь может появиться желание вернуться в бизнес.

– Слушаюсь, Ваша Светлость, – скрипнуло перо Стукпостука, занося в протокол новую, небольшую, но очень важную поправку в балансе сил великого города.

Шаги посетителя в коридоре стихли, и в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным скрипом пера Стукпостука. Лорд Ветинари откинулся на спинку кресла, его пальцы медленно постукивали по полированной поверхности стола.

– Стукпостук, – тихо произнес он, и перо секретаря замерло в ожидании. – Ты когда-нибудь задумывался, почему садовник, подрезая дерево, не испытывает к нему ненависти?

Секретарь молчал, зная, что вопрос риторический.

– Он просто знает форму, которую должно придать саду, – продолжал Ветинари, его голос был ровным и задумчивым, словно он вел лекцию для самого себя. – И безжалостно удаляет все, что этой форме не соответствует. Листья, ветви... даже целые деревья. Это не злорадство. Это необходимость.

Стукпостук поднял голову, его глаза любопытно блеснули. Он не сказал ни слова, но его поза выражала предельное внимание.

– Иногда мне кажется, – продолжил Ветинари, его голос приобрел отстраненный, почти философский тон, – что зло – это не какая-то внешняя сила, с которой можно сражаться. Оно... эндемично. Оно в самой природе вещей. Как плесень в подвале. Ее нельзя уничтожить, можно лишь контролировать. Сдерживать. Анализировать. Иногда даже использовать в своих целях.

Он помолчал, давая Стукпостуку возможность проникнуться, и снова посмотрел на своего секретаря.

– Иногда я задаюсь вопросом, Стукпостук, не являюсь ли я самым большим злом в этом городе. Не тем злом, что рычит на площадях, а тем, что молча и методично подпиливает корни, чтобы дерево не упало при первом же ветре. И прихожу к выводу, что да. Я – плохой человек. И в этом моя главная ценность для Анк-Морпорка. Потому что этот город, эта великая, грязная, кишащая жизнь, не выживет под управлением кого-то хорошего. Ей нужен хирург, а не целитель.

Стукпостук поднял голову, очевидно, собираясь что-то сказать. Он редко говорил без разрешения, и Ветинари не стал его останавливать. В исполнении Стукпостука это предвещало нечто грандиозное, а патриций был не лишен любопытства.

– Милорд, Вы – хороший человек. Вы плохих-то не видели.

Тишина в кабинете стала особенно плотной. В глазах Лорда Ветинари вспыхнул редкий огонек – не гнева на дерзость подчиненного, а скорее холодного, почти клинического интереса.

– Право, Стукпостук, – его голос прозвучал тише обычного, отчего каждое слово обрело особую весомость. – Я не ожидал от тебя столь... сентиментальной оценки.

Он отложил в сторону документ, который держал в руках.

– Ты полагаешь, мое утверждение основано на невежестве? Что я, просидев двадцать лет в этом кабинете, просматривая ежедневные отчеты о грабежах, поджогах, убийствах из-за угла и прочих проявлениях мелкой, бессмысленной жестокости... не видел настоящего зла?

– Полагаю, не видели, милорд, – Стукпостук был непреклонен в своем мнении. Как протокол делопроизводителя, как норма правописания, как системный алгоритм. И, одновременно, как человек, знающий, что он говорит правду.

– Милорд, у вора, убийцы или поджигателя есть причины совершать свои злодеяния, – продолжил секретарь. – Нищета, великая идея или душевная болезнь, но причина есть. Мой предыдущий господин швырял в меня чернильницей каждое утро. У него не было причин так поступать. Вы ни разу не швырнули в меня чернильницей. Полагаю, вы очень хороший человек.