До выстрела (2/2)

Кашин так и не опустил кулак. Костяшки его пальцев были сбиты в кровь, а в расширившихся зрачках смешались дикий шок, непонимание и закипающая обида.

– Ты.. ты совсем ебанулся, Тушенцов? – выдохнул Даня. Его голос сорвался, хриплый и тяжелый от бешеной одышки. – Ты реальный психопат. На поражение решил сыграть, да? Из-за чего? Из-за того, что я не ответил на пару твоих сообщений?!

Руслан лежал под ним, ощущая, как горячая кровь из рассеченной бровки стекает по виску и затекает в ухо. Ствол пистолета холодил кожу Кашина, и этот контраст — раскаленный гнев Дани и ледяной металл казался почти сюрреалистичным.

– Из-за того, что ты растоптал всё, Дань, – тихо, но отчетливо произнес Руслан. Говорить было больно, челюсть гудела от боли, но палец на спусковом крючке не дрогнул. – Ты просто взял и выкинул меня на свалку. Сделал вид, что этих лет не было. Ты лгал мне в лицо.

– Я не лгал тебе, идиота ты кусок! – прорычал Кашин, и на секунду Руслану показалось, что Даня всё-таки ударит, несмотря на пистолет. – Я просто пытался жить! Пытался разгрести свое дерьмо, не вешая его на тебя! А ты вместо того, чтобы спросить нормально, притащил меня сюда и устроил этот блядский цирк!

Слова Кашина пролетели сквозь Руслана как ледяной сквозняк.

– Не вешая на меня?.. – Руслан горько, почти беззвучно усмехнулся. – Мы всегда разгребали всё вместе. Всегда. А потом ты просто закрылся и начал смотреть на меня как на чужого.

Даня замер. Рука с занесенным кулаком медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, опустилась и с треском впечаталась в бетон рядом с головой Тушенцова. Кашин тяжело зажмурился, тяжело дыша ему прямо в лицо.

– Потому что я устал, Руслан, – тихо сказал Кашин, и в его голосе впервые за весь вечер прорезалась не ярость, а глухая, беспросветная усталость. – Я устал от того, что мы задохнулись в этой привязке. Ты не ищешь друга, ты ищешь поводок. И стоит мне шаг сделать в сторону — ты хватаешься за ствол.

Руслан смотрел на него снизу вверх. Палец на крючке ослаб. Ствол медленно соскользнул с виска Кашина и бессильно упал на пыльный пол заброшки.

Кашин не стал нападать снова. Он просто тяжелым движением поднялся с Руслана, сел рядом на корточки, прижавшись спиной к исписанной граффити стене, и закрыл лицо окровавленными ладонями.

Руслан остался лежать на спине, уставившись в серый потолок. Между ними на бетоне лежал пистолет — бесполезный кусочек железа, который так и не смог вернуть то, что они потеряли.

– И что теперь? – тихо спросил Тушенцов, глотая соленый вкус крови.

– Не знаю, Руслан, – ответил Кашин, не поднимая головы. – Понятия не имею.

Молчание между ними вышло плотным, удушающим, почти осязаемым. Кашин сидел, прижавшись затылком к бетонной стене под размашистым граффити, и тяжело дышал, разглядывая свои сбитые, окровавленные костяшки. Руслан все так же лежал на пыльном полу. Каждая секунда этой тишины не приносила разрядки. Она лишь затягивала петлю на шее их разрушенных отношений.

Тушенцов медленно повернул голову. Пистолет лежал прямо между ними. Руслан чувствовал, как внутри него рушится последний оплот надежды. Слова Кашина об «усталости» и «поводке» резанули глубже любого ножа. Они означали только одно: Даня уже всё для себя решил. Он не просто отдалился — он вычеркнул Тушенцова из своей жизни еще задолго до этого вечера, оставив его цепляться за призраки прошлого.

Физическая боль от разбитого лица исчезла, уступив место оглушающему отчаянию. В голове у Руслана пронеслась страшная, трезвая мысль: если Даня уходит, если их общего «нас» больше не существует, то и в этом мире Тушенцову больше делать нечего. Заставить Даню остаться не получилось. Жить с этой ядовитой дырой в груди он был не готов.

Движение Руслана было настолько резким и неожиданным, что Кашин даже не успел среагировать.

Тушенцов рывком подался вперед, сгреб холодный рукоять пистолета с пола и мгновенно снял его с предохранителя.

– Руслан, нет! – рявкнул Кашин, вскидываясь на ноги. В его глазах вспыхнул первобытный, дикий страх, когда он понял, куда указывает ствол.

Но Руслан направил оружие не на Даню. Он прижал холодный металл к собственному подбородку.

– Ты прав, Дань, – выдохнул Руслан. Его голос больше не дрожал. Он звучал пугающе тихо и спокойно, а в заплывших от гематом глазах застыла абсолютная пустота. – Поводка больше не будет. Ты свободен.

– Руслан, положи ствол! Положи его, слышишь?! – Кашин сделал панический шаг вперед, протягивая дрожащую, окровавленную руку. Его рыжие волосы растрепались, а с лица моментально сошла вся краска, оставив лишь мертвенную бледность. – Сука, ты че делаешь?! Мы... мы разберемся, слышишь?! Поговорим! Я никуда не ухожу!

– Поздно, – шёпотом ответил Тушенцов. На его губах, испачканных кровью, появилась слабая, горькая подобие улыбки. – Ты был хорошим другом.

– Руслан, сука, не смей! – закричал Кашин, бросаясь вперед, чтобы выбить оружие.

Пространство вокруг сотряс оглушительный, раскатистый выстрел.

Звук потонул в пространстве, эхом ударившись об исписанные стены. Даня замер на полушаге. Вспышка на мгновение ослепила его, а затем наступила страшная, неподвижная тишина.

Тушенцов рухнул навзничь. Пистолет с выдохом выскользнул из его обмякших пальцев и со звонким стуком отлетел в сторону.

– Нет... Нет, нет, нет, блять, нет! – заверещал Кашин, падая на колени рядом с Русланом.

Он схватил Тушенцова за плечи, пытался приподнять, безуспешно зажимая рану руками, но горячая, темная кровь струйками вытекала сквозь его пальцы, мгновенно впитываясь в куртку и закрашивая бетон. Даня тряс его за одежду, орал его имя, захлебываясь собственными слезами и воздухом:

– Руслан! Открой глаза! Руслан, блять, посмотри на меня! Пожалуйста! Пожалуйста, чувак, не уходи, я соврал, слышишь?! Я никуда не ушел бы! Руслан!

Но стеклянный, устремленный в серый потолок взгляд Тушенцова больше не отзывался ни на крики, ни на прикосновения. Его грудь замерла.

Кашин прижал обмякшее тело друга к себе, утыкаясь лицом в его окровавленное плечо, и завыл. Глухо, страшным, сломанным звуком, который разносился по пустому зданию. Он сидел на коленях среди пыли и граффити, вымазанный в крови человека, которого любил и ненавидел больше всего на свете, понимая, что этот выстрел на самом деле убил их обоих.