До встречи

Оскар родился в маленьком городе и переехал в столицу области, чтобы осуществить свою детскую мечту, которая стала целью в старших классах — отучиться на врача и спасать жизни. Спустя два с половиной года бессонных ночей и регулярных срывов, он сидит за столом за очередным конспектом, смотря на танец снежинок в холодном свете фонаря у входа в общежитие, пока душа его кричит: «Спасай не жизни, а себя».

Нет, он понимал, что легко не будет, но даже моральная подготовка к ритму жизни, сравнимому разве что с тахикардией от трёх банок энергетика в сутки, удар судьбы прямо в солнечное сплетение не смягчила. Больно. 

Оскар откладывает ручку и падет на содрогнувшиеся от усталости локти. 

Больно, когда глаза хотят закрыться и не открываться в холодном мраке комнаты, пока соседи сознательно просыпают первые пары. Больно ехать в автобусе, до отказа забитом людьми, с желанием раствориться в смоге, понимать, что пыли в альвеолах оседает почти столько же, сколько у отца шахтера. Больно чувствовать ткань белого халата на плечах теперь не как одеяние ангела без нимба над головой, а как одежду заключенного. Или хуже — той рубашкой, которую надевают душевно больным, прежде чем солгать о том, что всё в порядке. «Это просто мера предосторожности для вашего же блага». 

Смешно, но Оскар был на грани того, чтобы добровольно сдаться куда-нибудь, лишь бы избавиться от рутины и дьявола на плече, что шепчет из раза в раз забрать документы. 

Он усмехается собственным мыслям — теперь даже отчислиться спокойно нельзя. Петлю затянули стетоскопом на шее, его родители в десяток лет не заработают нужной суммы для откупа диплома во избежание обязательной отработки. Паршиво. 

Оскар все же собирается, поднимает голову, и его взгляд падает на «Адреналин» без сахара, ему кажется, что даже напиток сейчас над ним смеётся. 

Время — далеко за полночь, его лучший друг веселится этажом выше на проводах знакомого, через открытое окно несется предновогодний воздух последних двух недель декабря. А он задумывается о том, чтобы не ехать домой на праздники и остаться в общежитии, готовиться к экзаменам. 

К отвратительно вызывающему привыкание таурину, добавляется курение, будь проклят Ландо, который сказал, что сигареты спасли его на третьем году учебы, хронический стресс и удивительную способность запомнить несколько десятков страниц материала за вечер, но забыть, принял ли он сегодня свои витамины и другие таблетки. 

Он хотел сдать аккредитацию на медбрата и устроиться в детскую больницу, чтобы набраться опыта, но увидев одним вечером  в зеркале синий цвет кожи нижних век на фоне мертвенной бледности всего лица, передумал, — маленькие люди, которым хочется дарить свет, посчитают его монстром из тьмы, если заметят. 

Экран ноутбука с открытой презентацией по хирургии, предмету и специальности, о которых он грезил, вызывает тошноту. Оскару кажется, что читать уже бесполезно.

Он не помнит, когда последний раз засыпал не в глубокой ночи и без снов о том, что повторял к занятиям. Более того, он не помнит, когда последний раз спал на собственной кровати. Зато хорошо помнит левым виском парту в лекционной аудитории, правым — поверхность стола в своей комнате, лбом — стену в цветочном магазине, из которого ему пора уволиться. 

Он работает там с сентября, из любви к цветам. Оскар бы даже язык цветов выучил, не будь голова перегружена латынью и названиями лекарственных препаратов из пяти разных методических пособий по фармакологии. Цветы успокаивают. Как говорила его мама, — напоминают, что мир не будет лишен красоты. Оскар с ней согласен. Но место, где он видится с ними в ночные смены, забирает из тела и души гораздо больше, чем даже его любимым кустовым розам, удаётся отдать. Завтра он выйдет на работу последний раз, и на все шесть дней ему останется один маршрут:

общежитие — университет — магазин — общежитие.

Следом отсыпное воскресенье и по новой. Грёбаный день сурка, на который он сам себя обрёк.

Остатками энергетика Оскар запивает таблетки и сдаётся — слова на экране расплываются. Он вновь уснет за столом, если продолжит попытки выучить больше, чем удалось до этого. 

Электронные часы сменяют 2:59 на три часа ровно, и он ложится на постель, не в силах даже одеяло расправить. Но в комнате холодно, а встать и закрыть окно — действия, которые теперь кажутся пыткой. Поэтому он не снимает черную кофту, даже её капюшон не убирает с головы, а просто поджимает колени к груди, где сердце бьется в бешеном ритме от количества выпитого «Адреналина». Кошмарно. 

Оскар успевает почувствовать неприятный запах от пледа, — когда он в последний раз стирал постельное? А одежду? Сколько пыли скопилось под его кроватью? Он обещал маме позвонить и забыл. Стипендия придет только через две недели. А он сохранит её в следующем семестре? Может, черт с ней, с красной сессией? Но кто-то и на одни пятерки может и выглядит лучше в десятки раз. И не ноет. Он что, настолько жалок?

По его щеке скатывается горячая слеза перед тем, как мозг прекращает мыслительный процесс и включает попытку перезапуститься на следующий день за ничтожные пару часов отдыха.

Оскар бы всё отдал за то, чтобы не проснуться этим утром, но отсчет до будильника в его телефоне уже пошел.

— Блять!

Пробуждение не предвещает хорошего. Как обычно, собственно говоря, в этих стенах. 

— Нейрохирургия. — Стандартный ответ на раздавшийся посреди ночи звонок из приемного отделения. Сколько удалось поспать? Двадцать минут? 

В трубке голос медсестры вещает об автомобильной аварии и подозрении на черепно-мозговую травму. За плечами раздается вопрос:

— Джордж, что там?

— Спи, я пойду один. — Так нужно, его ординатор-первогодка вчера днем отстоял три операции рядом с ним и намотал кругов по кардиоцентру больше, чем его любимые миллиардеры проезжают за одну гонку на своих цветных машинках. Ладно, он успеет им позавидовать позже.

Джордж в спешке обувает кроксы, хватает карманный фонарик, пропуск со стола и вылетает в коридор. 

Щелчок дверей лифта раздается за его спиной, и он, повернувшись, облокачивается на стену напротив них. В такие моменты сон рукой снимает, сколько бы часов в тишине и полном отключении от мира, у тебя не отобрали. Его длинные пальцы барабанят по железным перилам в кабине, пока в голове проносятся предстоящие действия, отточенные на зубок, ещё на первом году ординатуры. 

На первом курсе, если честно. Когда Джордж увидел на анатомии строение центральной нервной системы и разрез мозга в формалине, он решил, что не уйдет из мира без диплома нейрохирурга. Слово, данное себе, он сдержал. Диплом с отличием, бюджетное место в ординатуре, теперь — должность в одном из лучших стационаров всей области.

Одному Богу известно, сколько слёз было пролито в тишине на кафеле в ванной, сколько нервных срывов и сотен гиперфиксаций на идее об отчислении и уходе, в какую угодно сферу. Лишь бы только нога его ни разу больше не переступала порог больницы.

С годами стало проще — он взрослый и не ощущает себя мелкой рыбешкой среди акул. Он сам — акула, голодная до крови в буквальном смысле этого слова. Когда хирург видит рану, он работает только на её устранение, а значит, на спасение жизни. К этому Джордж и шел столько лет. 

Двери лифта распахиваются, открывая ему первый этаж. Полупустой, но никогда не спящий, здесь так не принято. Он вежливо кивает медсестре, и та поднимается из-за компьютерного стола, отправляясь вслед за ним; сквозь ночную тишину доносятся «мигалки» скорой помощи. Это к ним. 

Проникающая черепно-мозговая, по шкале Глазго — восемь, на компьютерной томографии — субдуральная гематома в два сантиметра. 

Глубокий вдох — предоперационная — алгоритм мытья рук — скальпель — семь часов утра. 

Улыбки и аплодисменты, Джордж благодарит всю команду и выходит из стерильной комнаты, в которой только что уложил смерть на лопатки. Сопротивлялась, сволочь, даже заставила давление упасть, но не на тех напала. 

Джордж поднимается на этаж, где его ждет дежурная комната. Ординаторы уже должны были совершить обход и начать заниматься картами, что он и видит, пока проходит по коридору с ключами в руках, желая доброго утра каждому в отделении. На улице ещё темно, и он благодарит за это зимний распорядок дня Земли, ведь зайди он под льющийся в окна палат солнечный свет, он бы уволился. 

В летнее время так и случалось, но по этому поводу он еще успеет шуточно возмутиться на планерке в июне. 

Закрыв дверь, он падает на спину на разложенный диван. Через несколько минут настанут его законные часы сна, пока коллеги на дневном посту. Джордж глядит в потолок, пробегаясь мысленно по каждому движению, совершенному в операционной. Всё прошло идеально, как и должно быть из-под его руки, парень будет жить. 

Взгляд смещается на подоконник. Там стоит букет — их ординаторка отмечала вчера День рождения. Джордж решает, что последним о чем он подумает перед тем, как провалиться в сон, — будут цветы. Вопреки стереотипам о том, что все хирурги — стальные машины, он эстет и достаточно мягкий, чувственный человек на тот максимум, на который позволяет его профессия. 

И цветы, их красота, — он не понимает тех, кто может без неё жить. Хотя, в его доме так и не появилось растений. За ними, как за любым живым существом нужен уход, а первые годы работы в больнице требуют жесткой отдачи. Будучи ординатором, он практически жил в стенах кардиоцентра, ночуя дома два-три раза в неделю. Сейчас всё не так печально, но зелени в его квартире не прибавилось. 

В глубине души, Джорджу не хотелось доказывать существование красоты в одиночестве. Его жизненные цели не разделил никто из тех, с кем он пытался построить отношения. 

Он зажмуривает глаза и выключает в комнате свет, перед этим посмотрев на букет ещё раз — цветы не украшали его квартиру слишком долго, Джордж решает купить букет сегодня, после того как сдаст смену в десять вечера. 

Ему по пути, как раз будет один круглосуточный цветочный. 

— Вам на подарок?

— Нет… Для души. — Оскар кивает и удаляется в глубь магазина, где стоят вазы. Джордж провожает его с неподдельным удивлением на уставшем лице. Парень флорист? Здесь? Удивительно. 

На секунду он даже подумал, что уснул за рулём и попал в аварию, а потом издал нервный смешок под аккомпанемент своим мыслям — смерть добралась до него и отомстила за спасение после того ДТП, которое она так старалась устроить. 

Он не успевает поразмыслить о том, как это жутко звучит, — Оскар вернулся с цветами в руках. Джордж вспомнил, что даже не назвал ему желаемые. 

— Белые гвоздики, привезли вчера, для души — замечательный вариант. 

Оскар откидывает с заспанного лица пряди волос, стараясь незаметно зевнуть, и Джордж забывает как дышать. Перед ним… Очень красивый, молодой флорист. Джордж не видит в нём человека старше двадцати двух лет, и этот юноша только что принес ему белые гвоздики на его: «Мне букет для души». Джордж на ночных дежурствах, пока не было пациентов, вел блокнот о цветах. Белые гвоздики означают надежду и поддержку, и выбор флориста явно не был случайным. 

— Ты знаешь язык цветов? — Оскар поднимает на него ошеломленные карие глаза, и Джордж замирает. Во-первых, на лице и шее этого удивительного парня помимо россыпи веснушек, был румянец. В общей картине, с его черной водолазкой, как надо облегающей спортивное тело, и растрепанной прической, он выглядит… Красиво. А во-вторых, Джордж от этой красоты теряет всю тактичность. — Извините, я со смены… Вырвалось. Вы… — Он вскидывает руку в извинительном жесте. — Вы знаете язык цветов?

Оскар улыбается ему так очаровательно, что Джордж забывает, зачем он явился сюда в половину одиннадцатого вечера. 

— Ничего страшного, можно на ты, наверное… Я точно не старше. — Оскар улавливает отсутствие возражений на свой выбор цветка и аккуратно кладет гвоздики на рабочий стол, одновременно смахивая в сторону тетради с записями об операциях на мозговой отдел черепа. Его руки принимаются за работу над листвой, пока он продолжает говорить. — Нет, я хотел бы его выучить, но пока что… Времени не хватает. — Досадный смешок срывается с его обветренных губ. — Просто есть те цветы, которые давно запомнил. Гвоздики одни из них, они мне нравятся… Судя по вашему… — Он осекается и вновь смотрит на Джорджа с немым вопросом, но решается продолжить, — по твоему виду, ты устал. В усталости нужна поддержка. 

Оскар опускает взгляд туда, где его пальцы справляются с лишними листьями. Кто бы ему сейчас собрал букет из любви и сочувствий. Но он рад, что на его последнюю смену ему небеса послали симпатичного, вежливого и явно умного человека, а не очередного пьяницу, — за букетом для поседевшей от нервов, ждущей дома, жены. 

Вообще-то, Оскар обычно не делится с первым встречным даже такими простыми фактами о своей жизни. Но этот мужчина в черном зимнем пальто и с явным чувством стиля, внушает доверие. Оскару даже нравится, как на него смотрят. Не первый раз, конечно, парня флориста видят не часто, но в этот раз, помимо изумления, было что-то ещё. Что-то, о чем пора бы перестать думать и сосредоточиться на своей работе. 

Оскар не виноват, что такие мужчины в его мире — редкость. 

— Это… Впечатляет.

Джордж искренне считает, что такие парни в их регионе — редкость. 

Он очень хочет верить в то, что ему не показалось, как флорист на долю секунды замер от его слов, и что уголки его губ на самом деле взлетели вверх, превращая будничную улыбку в смущенную. 

Джордж наблюдает за ним как завороженный. Парень вышел из книги, написанной влюбленной девушкой, не иначе. 

Он до последнего старается сохранять отстраненность, но войну благоразумия и желания прямо сейчас узнать у парня юз в телеграмме под предлогом: «У меня мало друзей, и никто из них так не любит цветы, мы могли бы пообщаться, если ты не против», прерывает взгляд, брошенный в угол стола, куда Оскар тремя минутами ранее сдвинул тетрадь. 

«Трепанация черепа».

Нет, Джордж возвращается к мысли о том, что он уснул за рулем своей машины, его отправили в потусторонний мир, и юноша перед ним — призрак.

— Ты… Медик? — голос почти дрогнул, и Джордж попытался скрыть это, кашлянув на полуслове. 

Оскар к моменту, как ему задают вопрос, заканчивает с тесьмой вокруг стеблей и тянется к стенду с лентами. В секунду он поворачивается, чтобы ответить:

— На третьем курсе. В университете, педиатрия. Ты тоже?

— Три года назад закончил там «лечебное дело». Я нейрохирург. 

Брови Оскара скользят вверх. Новые факты об этом мужчине никак не помогают избавиться от нарастающего интереса. Остаток разума кричит о том, что такие люди должны быть заняты или только своей карьерой, или женой и ребенком дома помимо этой карьеры. Но Оскар не замечает обручального кольца, а скользящий, оценивающий взгляд он не мог спутать со скучающим, какой обычно был у ночных посетителей.

О боже. 

— Ого. — Это всё, что Оскару удается вымолвить, прежде чем он вновь отворачивается, надеясь, что его розовые щеки, не были замечены. Очень зря. В голове у Джорджа беснуется ураган. С одной стороны, ему следовало бы поблагодарить парня за приятную беседу, забрать цветы, выйти и забыть дорогу к этому магазину. С другой…

— Сегодня трепанацию делал. Ты когда-нибудь видел вживую?

Оскар берет со стенда белую широкую ленту, но прежде чем начать с ней работать, решает испытать судьбу и продолжить разговор с этим мужчиной. Это его последняя смена здесь, и ему хочется верить, что он не зря тут оказался, и цветы, взамен на обожание, принесли ему шанс. 

Шанс найти того, кто понимает его полностью. Любовь к цветам заключалась не только в том, чтобы ухаживать за ними и собирать в композиции, это раскрывало в нём те черты, которые он оставлял не для всех. Ландо его настоящий лучший друг, но он не понял эту тему так, как понял этот таинственный нейрохирург, поднявший тему о языке цветов. 

— Только на учебном видео. Ну, и в сериалах. А что привезли? Авария?

— Летел по проспекту, не справился с управлением, куда и зачем нёсся — непонятно. Но жить будет, Шумахер. — Джордж усмехается, смотря на конспект Оскара, — красивый почерк. И не сменился на непонятный к третьему курсу. Прямо как у него.

— Ты смотришь гонки? — Оскар очень старается скрыть надежду в голосе, но Джордж устремляет на него пленяющий взгляд голубых глаз. 

— Да. 

— Команда?

— «Мерседес». — Оскар закусывает губу, ухмыляется и убирает белую ленту обратно на стенд, заменяя её на небесно голубую. Джордж сглатывает, смотря на парня, который каждую минуту его нахождения в этом магазине, становится всё привлекательнее. Это необъяснимо. 

Голубая лента руками Оскара обвязывается вокруг стеблей гвоздик в аккуратный красивый бант, и он, довольный своей работой, вновь обращает взгляд к такому приятному, впервые за долгое время, покупателю.

— У меня — «Макларен». Отец преданный фанат Сенны. Мне передалось. 

Джордж не стесняется широкой улыбки, и Оскара она почти полностью лишает здравомыслия. 

— Я могу… Узнать твое имя? — Джордж очень надеется, что не спугнет этого прекрасного парня. 

— Можешь и номер узнать. — Оскар резко осекается, и ножницы с шумом падают на столешницу из его рук.

Блять. Вот сейчас Оскар себя ненавидит. Это мало того, что навязчиво, это попросту опасно, ведь… Без комментариев. В его карих глазах, когда он поджимает губы и смотрит так пронзительно, Джордж может прочесть испуг и надежду на то, что всё обойдется. И как же Джордж его понимает. 

Он уже видел такой взгляд. Более того, он сам однажды бросал его. Сомнения откладываются куда-то в сторону, готовясь стать забытыми — этот случайный диалог точно не останется просто так. 

— Прости, неудачная шутка, я… Переучился, и…

— Я хотел бы узнать и имя, и номер. — Джордж решает прервать тираду перепуганного флориста настойчивостью, и это срабатывает. Испуг меняется на удивление, а затем, также быстро на смущение и интерес.

Господи, этот мальчишка вообще знает, насколько он очарователен? 

— Я… — Оскар облизывает губы и хватает оранжевый стикер для заметок из своего пенала. Пишет на нём номер, юз в телеграмме, своё имя и робко протягивает Джорджу. 

— Оранжевый… — Джордж подмечает цвет с беззлобной усмешкой, — Надеюсь, у тебя есть мерч «Макларен», тебе бы пошел этот цвет, — он быстро читает имя на стикере, и складывает яркую бумагу в карман пальто. — Оскар. 

— Ровно настолько, насколько тебе уже идет болеть за «Мерседес». — Оскар надеется, что его поймут без объяснений, насчет утонченности, ощущения силы и предела строгой эстетики. Он умрет, если ему придется произнести это вслух. 

— Я понял тебя. — Джордж улыбается в ответ, и теперь в его взгляде блестит азарт. Если бы он знал, что в этом магазине флористом работает донельзя красивый фанат «Формулы-1» с третьего курса его бывшего университета, он бы не посчитал усталость за оправдание, и зашел бы сюда уже несколько недель назад. — Я Джордж. Ты и завтра ночью будешь здесь?

— Вообще-то, это моя последняя смена. Мне пришлось уволиться… Ну, сам понимаешь… Третий курс. 

Оскар не продолжает, это и не требуется. Джордж слишком хорошо знал это чувство безысходности. У Оскара синяки под глазами и лицо бледное, как у мраморной статуи. Как у него когда-то. Примерно на его этапе, Джордж словил первый настоящий нервный срыв, и у него сердце защемило. Он почти уверен, что сейчас, смотря на этого парня, он смотрит в зеркало на себя семилетней давности.

— Тогда… «Будем спасать тебя» — остается не озвученным, — Ты пьешь кофе? 

— Я его терпеть не могу, если честно… Я на энергетиках.

Голос Джорджа в миг становится серьезным:

— Бросай. А кофе… Ты просто не пробовал настоящий, я исправлю. Сегодня-завтра напиши мне, когда у тебя более-менее свободный вечер. Только не кидай в черный список за долгие ответы, если я молчу, значит… 

Оскар не дает договорить и заканчивает фразу за него:

— Значит ты либо спишь, либо занят в больнице. Я знаю, у меня… На подкорках ещё лежит давняя мечта спасать маленькие жизни в операционной. — Оскар грустно улыбается и отводит взгляд, а Джордж перестает верить в то, что чудо перед ним — реальный человек. 

Он хочет поблагодарить мать своей коллеги за то, что та, двадцать семь лет назад в этот день, родила дочь, и теперь, этой дочери, подарили цветы на День рождения, напомнившие Джорджу о том, что он давно хотел купить букет. Ибо то, что он попал на последнюю смену Оскара — не иначе как подарок от Бога. 

Он бы не назвал себя верующим до мозга костей, но в его профессии без этой веры далеко не уйти, и сейчас, он правда готов обратиться к Всевышнему с благодарностью. И за удачную операцию, и за цветы на подоконнике в дежурной комнате.

Кстати о цветах.

— Так… — Оскар решает прервать затянувшееся молчание, — Ты ведь на машине? — Джордж, все ещё словно в тумане, кивает, — тогда без тонны оберток. Думаю, ты и сам знаешь, как ухаживать за ними, но если что… У тебя теперь есть мой номер.

Оскар отдает ему гвоздики, и Джордж выходит из оцепенения, принимая букет на ладони. Он не может не заметить, что его руки, на фоне рук Оскара, кажутся слишком большими. Он пытается отогнать эти мысли, но то, что и сам Оскар ниже и явно меньше его, несмотря на спортивное тело, только заставляет представить, как мило смотрелся бы Оскар в его объятиях. 

Джордж последний раз улыбается парню и уходит, не прощаясь, зная, что напишет ему сообщение, как только сядет в машину. Он это и делает, стараясь не обращать внимание на то, что волнуется, как перед экзаменом. Как давно он не чувствовал подобное. 

Оскару, оставшемуся в свете витрин, легче не было. Он не успевает прокрутить в голове и половину этого, как в фильме созданного, диалога, как ему прилетает уведомление: «Это Джордж».

Оскар планирует разыграть занятость, но и двух минут не проходит прежде, чем он снимает с экрана блокировку и заходит в чат. На аватарке у Джорджа фотография из спортивного зала, явно недавняя. Оскар даже знает, в каком зале она сделана, — он ходил туда первые два курса. Мыслями об этом незамысловатом географическом положении он пытается сбить себя с: «Почему он так горяч?». Получается плохо, поэтому он возвращается в диалог. 

Оскар перебирает в голове свое расписание, и, недолго думая, пишет:

«Ты спрашивал — я свободен вечером в субботу».

Ответ приходит почти мгновенно. Джордж пишет ему, пока ведет машину? Или он сидел и ждал, пока Оскар отправит ему сообщение? Любой из двух вариантов заставляет сердце биться быстрее, и это даже не списать на «Адреналин», ведь сегодня он не успел его выпить, поэтому Оскар просто читает:

«Отлично, я тоже. Напиши мне, куда подъехать».

Оскару кажется, что он в главный герой. Не бывает таких совпадений. Завтра днем он отругает себя за излишнюю болтливость, за то, что так открылся, за… Найдет за что ещё. Но это завтра. А пока:

«Второе общежитие. Ты помнишь где это?»

«Я жил там). Время напишу позже, как сдам пораньше смену, ты не против?»

«Нет.»

«Хорошо. Тогда до встречи.»

Оскар ставит реакцию на сообщение, откладывает телефон дрожащей рукой и возвращается к трепанации в своем конспекте после того, как смахивает в мусорное ведро последствия работы над прекрасными белыми гвоздиками. 

Ему впервые за два месяца захотелось проснуться следующим утром.