До первого звонка

— Вы вообще не любите цветов?
— Нет, я люблю цветы, только не такие.
— А какие?
— Я розы люблю.

— Не противься своей судьбе. Проникнись ролью, что я тебе дала. Я прогоню твою скуку, да ведь?

Как же это смешно и жалко.

С тех пор, как ранее неизвестный "драматург" показала себя, её гадкий смех, наигранные интонации, пропитанные ядом и усмешкой — они звучали над ухом каждый божий день. Поистине, её появление стало роковым моментом в жизни Шадоу Милка.

Может быть, это он жалок?

Взгляд скользнул на циферблат. Еще сорок минут до первого звонка перед спектаклем. Удивительно, как несколько месяцев пролетели так, словно ещё вчера она стояла в этой гримёрке. Насмехалась, льстила... К чему все эти разговоры о счастье, если от одной лишь мысли о выходе на сцену в амплуа персонажа, написанного этой дьяволицей, даже у такого актёра, как Шадоу Милк, тряслись колени и руки? Должно быть, она смеётся! Кто может быть счастлив, когда твои самые сокровенные секреты и страхи — часть сценария к пьесе? Когда тебе в лицо заявляют, что вся твоя жизнь — не более чем чья-то прихоть, вымысел, пара абзацев великолепной прозы!

Такое не может быть взаправду.

И всё же Шадоу Милку приходится признавать это каждый день. Безмолвно и болезненно. Даже если кажется, что отрицать можно до последнего.

Времени ещё полно, уверяет себя Шадоу Милк. Он прекрасно отрепетировал отход от ключевого события, знает, что не ударит в грязь лицом. Но все же сердце в груди клокочет от страха. И нет, он не боится ни сцены, ни спектакля. Он боится её. Будто все короткие визиты Этёрнал Шугар были напоминанием, своеобразным знаком: «Я всё вижу».

Даже сейчас Шадоу Милку кажется, будто из тёмного угла он слышит шелест пера по бумаге.

Она будет там. Притаится в тени партера, или в щели на подмостках, на балке над сценой, ловко запрятавшись за сияющий софит. Её никто не увидит, никто не догадается, но Шадоу Милк почувствует, обязательно ощутит этот холодный розово-алый взгляд на себе. Услышит, как тихонько будет скрежетать очин пера по строкам в записной книге.

— Этот сценарий ты не сможешь изменить по своему желанию. В момент, когда хоть одна реплика изменится, история пойдет по швам. Это идеальный сценарий.

Он содрогается, вспоминая жуткий голос писательницы. А затем содрогается вновь, но от вполне реального стука в дверь гримёрки. Аккуратный, но достаточно резкий, чтобы выбить его из неприятных раздумий. Первой мыслью, конечно, была сама Этёрнал Шугар Куки, но, зная её наглую натуру, она точно не стала бы стучать. Появилась бы из тени, как она любит. Тогда кто это мог быть?

Не важно.

Беглый взгляд на отражение в зеркале. Ого, Шадоу Милк сегодня выглядит не так плохо, как на репетициях. Да, грим едва перекрывал мешки под глазами и вряд ли мог скрыть шальной взгляд, полный тревоги, но со стороны вполне сносно.

С тихим щелчком он отпер дверь гримёрки, но открыть дверь лично не решился. Лишь отошёл обратно к трюмо и сказал:

— Войдите.

Дверь в ту же секунду неспешно отворилась с лёгким скрипом. Стоявший за ней помедлил, разведывая обстановку, а затем вошёл, аккуратно прикрыв дверь за собой.

— Привет, как настрой? — раздаётся нежный мужской голос. И, узнав его, будто пол под ногами стал твёрже. — Я слышал, на твою премьеру все билеты раскупили!

— Да, — сухо отвечает Шадоу Милк. В отражении зеркала виднеется знакомое лицо с радостной, милой улыбкой на нём. — Надеюсь, гонорар будет выше, чем обычно.

— Обязательно будет, раз всю кассу выкупили! — он тихо смеётся, подойдя ближе.

Всё-таки глупо было полагать, что к нему могла постучаться именно она. Тем более перед спектаклем. Шадоу Милк повернулся, встречаясь взглядом с визитёром. Это был Пьюр Ванилла Куки. Его коллега и приятель, в каком-то смысле.

Так уж вышло, что ни в одной постановке играть вдвоём им не удалось, но они постоянно виделись на репетициях, прослушиваниях, заставали выступления друг друга и даже на улицах нередко встречались. И всё же эти совпадения, как оно часто бывает, привели к приятельству, возможно, своего рода дружбе, если нечто подобное ею можно назвать.

Разумеется, это в порядке вещей, когда коллеги становятся друзьями, но что насчёт того, что коллеги становятся амантами? Вопрос двоякий, особенно в их случае. Хотя, вряд ли ответ на него был так нужен. В этом театре даже думать громко не стоит, какие там обсуждения! Здесь у стен есть глаза и уши, и наверняка, стань хоть крупица подробностей достоянием общественности, скандала и сплетен не избежать.

Или это уже паранойя?

Друг, приятель, амант — разницы никакой. Сейчас Пьюр Ванилла был просто коллегой Шадоу Милка, который зашёл его навестить перед выходом на сцену. Он стоял посреди гримёрки Шадоу Милка, лучезарно улыбаясь и держа в руках букет алых роз. Комичности ситуации придавало и то, что он сам только что убежал со сцены, будучи разодетым в костюм одной из своих самых удачных ролей. Как же там было? Ах, да, Король Обреон из «Сна в Летнюю Ночь». Тошнотворная, абсолютно дурацкая пьеса, на взгляд Шадоу Милка, фразы из которой ему так нравилось коверкать, когда Пьюр Ванилла в его компании повторял перед репетициями свои реплики. Однако всякий раз, когда афишу «Сна в Летнюю Ночь» выставляли в кассе театра поутру, к обеду билеты можно было даже не спрашивать. Всё было выкуплено на месяц вперёд. И тем не менее, чего отрицать было глупо, так это того, что костюмы на удивление хороши.

— Чего это ты с цветами припёрся? Не знаешь, куда уже девать? — устало рассмеялся Шадоу Милк.

— О, нет! Я не имею привычки передаривать цветы, ты же знаешь. Эти я купил для тебя, — пояснил Пьюр Ванилла. — Не знаю, правда, любишь ты розы или нет, но когда ты показал мне образ к этому спектаклю, я мог думать только о розах!

Он протянул ему букет. Шадоу Милк удивлённо уставился на цветы.

— Да не сказать, что я... — озадаченно протянул он, а затем осёкся. — Слушай, тебя же никто не видел с этим веником?

— Даже если и видел, какая разница? — улыбнулся блондин. — Я не думаю, что это странно — дарить друг другу цветы после выступлений.

— Может. Но из всех коллег цветы даришь только ты мне. Да и... После того как она принесла мне сценарий, я боюсь, что в любой момент в театре я могу быть под чьим-то взором. Точнее, нет, она меня напрягает, вот и всё.

Пьюр Ванилла нахмурился, отложив с шорохом букет на столешницу трюмо и подошёл ближе к Шадоу Милку.

— Ты меня пугаешь, — сказал он. — Я не в первый раз слышу, как ты говоришь о ней. Можешь хоть дать мне подробностей, кроме того, что тебе не нравится сценарий и то, что ты увидел... этого "драматурга"?

— Не могу, я же говорил уже.

— Шадоу Милк...

— Всё, хватит! Я... — он растерянно огляделся. — Я просто устал. Всё. Сделай вид, будто я ничего не говорил.

Пьюр Ванилла шумно вздохнул, сделал несколько шагов вперёд и упёрся лбом в чужое плечо.

— Может, тебе просто кажется? — спросил он. — Ты очень много работаешь и практически не спишь, — Ваниль провёл рукой по тёмно-синему кителю. — Это сведёт тебя с ума, я не шучу.

— Ну, ничего, потом отдохну. Сегодня как раз премьера. Это главное, — непринуждённо отмахнулся Шадоу Милк, будто он совсем не говорил мгновение назад абсолютно пугающей чуши.

— А это "потом" будет после сегодняшней премьеры или когда-нибудь никогда?

— Да.

Шадоу Милк тут же прикрыл глаза, зная, что прямо сейчас исподлобья к нему был обращён до ужаса возмущённый и жалостливый взгляд. И если он встретится с ним, Пьюр Ванилла закопает его живьём. Прямо в этой гримёрке.

Вдруг раздался тихий голос Ваниллы:

— Ты боишься?

— Нет, — солгал Шадоу Милк. — Хватит чепуху нести, не боюсь я ничего.

— Боишься. У тебя глаза напуганные.

— Тебе кажется.

В гримёрке вновь повисло молчание. Неприятное, оседающее горькой тревогой на кончике языка. Отдающееся в пальцах холодом и пронзительной тревожной болью в виске. А затем Пьюр Ванилла аккуратно прильнул к нему, обняв за плечи.

— Тогда мне показалось, — сказал он. — Я просто волнуюсь.

«Нет, не соглашайся со мной», — хотел было перебить его Шадоу Милк, но не стал. Он и вправду боялся. Ужасно боялся, должно быть, как никогда прежде в своей жизни. Будто там, на сцене, окажется нечто, что для публики и его коллег ознаменует конец спектакля, а для него — конец. Конец во всём и сразу.

Странное чувство, которым было ещё страннее поделиться.

Шадоу Милк, наверное, просто устал. И вслед за этими мыслями обнял Ваниль в ответ.

— Мне, кстати, нравятся розы, — тихо признался Шадоу Милк. — Спасибо.

— Если хочешь, могу дарить их тебе перед каждым спектаклем, — сказал Пьюр Ванилла, обвивая руками чужую шею. Милк устало улыбнулся в ответ, отчего его лазурное лицо выглядело ещё более измученным.

— Будет достаточно, если ты просто будешь заходить ко мне в гримёрку до или после выступления, — пальцы осторожно коснулись лица Ванили и скользнули наверх, заправляя белокурую прядь за ухо. — Как сегодня.

— Так это приглашение? — рассмеялся он. — Гм, я польщён...

Пьюр Ванилла нежно улыбнулся и через мгновение прильнул к его губам. Лёгкий, игривый поцелуй, словно продолжение этого дурацкого флирта, в попытке разогнать тревоги прочь. Никакой глубины — лишь тепло губ, сладковатый аромат ванили и ягод в сливках, и тихий смех. Однако когда Ваниль чувствует крепкую хватку рук Шадоу Милка на пояснице, властно прижимающих его к себе, эта непринуждённая простота в воздухе обретает терпкость.

По гримёрке прокатывается несколько шумных вздохов, вперемешку с неразборчивым шёпотом, а следом — шелест ткани. Дурацкий плащ с блестящими крыльями феи летит на ближайший стул вместе с венком из бумажных гортензий. Пьюр Ванилла явно намеревался снять с головы и серебряный венец с украшением позади, но особая настойчивость в движениях Шадоу Милка остановила его на полпути. Вместо этого смуглые ладони поспешили ухватиться за чужое лицо.

В какой момент Пьюр Ванилла оказался на столешнице трюмо — совсем не имеет значения. Ровно как и то, что Шадоу Милк принялся жадно и страстно ласкать руками тело другого актёра. Без безобразной жажды, а от такой нелепой и невинной в своей сути усталой тоски по теплу.

«Поскорей бы прошёл этот вечер», — подумал Шадоу Милк, проводя по чужому бедру.

Очень скоро град поцелуев и ласк сменился ленивыми объятиями. Пьюр Ванилла всё так же сидел на трюмо, пока ему в плечо упиралась голова Шадоу Милка.

Совершенно глупая и умилительная картина. Хотя, скорее, она вызвала бы со стороны недоумение и удивлённые взгляды. Шадоу Милк был одним из ведущих актёров театра, и, обладая невероятным талантом и мастерством, которые не могли не заметить его коллеги, он всё равно закрепил за собой статус профессионала с крайне скверным характером. И это ещё мягко сказано.

Шадоу Милк не пользовался спросом как личность. Но он и не требовал. Лишь изредка отпускал гадкие, но до того элегантные и деликатные комментарии, чем задевал до самого основания души. Такое ощущение, что он попросту смирился со своим положением, получая множество похвал за свою работу и ни одного доброго слова в адрес себя любимого. А тем, кто всё же осмеливался приблизиться, не хватало сил и терпения заглянуть этому змию в глаза.

Право, острый язык ранил сильнее любого оружия.

Так вышло, что все эти гонки за ролями и тёплым местечком сделали его таким. Шадоу Милк даже сейчас, будучи одним из успешных актёров театра, невольно ловил себя на жгучих, завистливых мыслях, не в силах развидеть в коллегах соперников.

И это всякий раз заставляло его неустанно отпускать язвительные колкости, отдаляющие его от чужого общества. Словно все так и норовят вонзить ему нож в спину, словно Шадоу Милк всё ещё тот отчаянный юноша, готовый на всё ради удачной роли.

Пусть ныне в его положении думать так — полнейшая глупость, старые привычки вывести тяжелее пятна крови на белоснежной сорочке.

Вдруг из-за двери раздалась трель театрального звонка.

Руки Пьюр Ваниллы, нежно поглаживающие его плечи, остановились, а сам он спустя секунду прошептал:

— Как-то слишком быстро дали.

Шадоу Милк обернулся назад, к настенным часам.

— Да нет, вовремя. Как раз двадцать минут до начала.

— Тогда, иди, — сказал Ваниль, слезая с трюмо. — Не хочу, чтобы ты опоздал.

— Не опоздаю, — отмахнулся Шадоу Милк. — Первыми всё равно на сцену выходят статисты. Но, наверное, будет нехорошо, если через пять минут меня не будет уже за кулисами.

— Ты прав, стоит поторопиться, — кивнул Пьюр Ванилла.

Его взгляд скользнул по гримёрке, пока не остановился на сверкающей бутафорской короне. Ваниль кротко улыбнулся, поспешив взять её.

— Только вот, какой же король без короны, не так ли? — Он обернулся на Шадоу Милка, на чьём лице играла лёгкая, но усталая ухмылка. — Позволите?..

Шадоу Милк тихо хмыкнул, наклонившись вперёд. В тот же миг на его голову аккуратно водрузили корону и, едва коснувшись смуглыми пальцами подбородка, Пьюр Ванилла заставил его поднять на себя взгляд. Он улыбнулся с ещё пущей нежностью и благоговейно произнёс:

— Лишь красота и счастье наполнят глаза твои...

Шадоу Милк резко нахмурился, закатив глаза.

— Тьфу ты, заткнись! — выругался он. — Обязательно было портить момент?

Ваниль тихо рассмеялся и в тот же миг звонко поцеловал его в щёку.

— Да, обязательно.

— Как ты любезен, — на лице Шадоу Милка скривился саркастичный оскал. — А теперь прочь, прочь! Дуй отсюда, пока никого не прислали за мной!

Пьюр Ванилла всё с той же нежной улыбкой поспешил забрать части своего костюма гордого короля фей и резво двинулся к выходу. А затем остановился в дверном проёме, сказав:

— Мне, кстати, подвернулся билет в партер, как раз. Так что мне тоже надо спешить.

А затем добавил:

— Заставь весь зал рыдать. Ей назло и всем на зависть.

Шадоу Милк в замешательстве глянул на него. Лицо Пьюр Ваниллы было совершенно серьёзным, почти что холодным и лишённым той игривой ласки, что была на нём мгновение назад. Но не прошло и пары секунд, как Ваниль разразился тихим смехом и, кинув на прощание воздушный поцелуй, скрылся за дверью.

«Какой же он, однако, удивительный дурак», — подумал про себя Шадоу Милк. Он напоследок глянул на своё отражение в зеркале, стряхнул с мантии невидимую пыль и, прихватив опёртые о трюмо ножны с таким же бутафорным, как и корона, мечом, быстрым шагом помчался прочь.

Дверь с грохотом закрылась. Замок щёлкнул несколько раз, прежде чем в гримёрке наконец настала полная тишина.

***

По фойе театра неспешно шагал мужской силуэт. Высокий, статный, в чёрном пальто и с лицом, закрытым шифоновой вуалью на шляпе. Совсем не похоже, чтобы этот господин был завсегдатаем подобных мест, однако направлялся он прямиком к главной лестнице, ведущей к залам. Так, словно он был в театре как у себя дома.

— Прошу прощения, — раздался голос проверяющей возле входа на лестничный пролёт. — Могу увидеть ваш билет?

Мужчина перед ней ничего не ответил. Лишь сунул руку внутрь пальто, выудив оттуда поблёскивающий золотыми вензелями конверт.

— Я по приглашению от Госпожи Ш., — произнёс он. Проверяющая оглядела конверт в его руках и тут же побледнела.

— Госпожа Ш. говорите... Ох, разумеется, вы в двенадцатую ложу? — спросила она. Господин кивнул. — Конечно, идите! Я не была осведомлена о вас должным образом, прошу простить.

Он лишь вновь коротко кивнул, прежде чем спрятать конверт обратно и неспешно направился по лестнице наверх.

Путь до ложи был не так далёк, что было приятно. Долго бродить по коридорам театра утомительно, особенно когда имелся крайне важный резон прибыть на спектакль.

Некая Г-жа Ш. (для большинства — лишь высокопоставленная гостья, тогда как для более узкого круга публики — одна из лучших писательниц, сценаристок и интриганок своего века) уже тем временем расположилась в ложе, рассевшись на обитом бархатом кресле и нетерпеливо обдирала от ягод виноградную гроздь. На её лице читались скука и вместе с тем тревога, словно она куда-то опаздывала или боялась упустить что-то важное. Хотя так и не скажешь. Её лаковые туфли бессовестно лежали где-то в углу ложи, а сама она поджала одну ногу под себя, пока вторая стояла на скамеечке для ног.

Вдруг послышался тихий скрип двери у входа в ложу, вслед за которым раздались тихие шаги. Г-жа Ш. повернула голову и тут же расплылась в довольной улыбке.

— Не думала, что ты придёшь раньше первого антракта.

Сказала она, положив между алых губ виноградину. Мужчина, пришедший в ложу, пожал плечами. Им был некий Г-дин С., хоть это было совершенно не важно. Важно лишь то, что в данный момент Г-жа Ш. и Г-дин С. были обыкновенными богатыми посетителями театра, и совершенно уж точно не своего рода подельниками, ведь это совсем не к лицу амплуа нежной богатой аристократки и загадочного гостя, который был приглашён к ней в ложу понаблюдать за сегодняшней премьерой.

— Я хотел. А потом передумал, — сказал он. — Ну, знаешь, решил поглядеть на него в последний раз. Ты так нахваливала его игру.

Г-жа Ш. рассмеялась.

— О, должно быть, я переборщила с лестью. Но раз ты здесь, тем оно лучше! — она перевела взгляд на его руки, спрятанные в карманах пальто. — Надеюсь, будет всё, как я желаю: быстро и тихо?

— Увы, — Г-дин С. покачал головой и вытащил из кармана руку, в которой блеснуло дуло револьвера. — Если ты хочешь быстро, тихо не выйдет, как бы мне самому не хотелось.

Г-жа Ш. резко изменилась в лице. Она помолчала, задумчиво приложив палец к подбородку, размышляя над чем-то. А затем всё же сказала:

— Тогда, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

В её голосе была слышна тень тревоги. Но вздохнув, Г-жа Ш. отодвинула от себя нетронутый бокал шампанского и поднесла к лицу небольшой театральный бинокль.

— Присаживайся, бери угощения. Нас ждёт поистине увлекательный спектакль. Премьера премьер. Уверена, концовка тебя приятно удивит.

Г-дин С. тихо рассмеялся, присаживаясь в кресло рядом.

— И впрямь.