Дмитрий Махов: индигенные мнемонические устройства
При участии: Полина Игнатова (перевод фольклорных текстов ипатовского фольклора), Василий Чупров (перевод писем и текстов из архива Марии Роговой).
Во многих культурах существует класс предметов, который можно обозначить понятием «мнемонические девайсы» — это материальные объекты, созданные для передачи и воспроизводства истории сообщества или его отдельных представителей. Подобного рода коммеморативные устройства становятся триггерами воспоминаний, а также конвертируют индивидуальную и коммуникативную память, существующую в ограниченном горизонте времени, в артефакты культурной памяти, предназначенные для межпоколенческой передачи. Например, на бамбуковых трубках канаков Новой Каледонии, служивших в качестве флейт, сосудов, ударных инструментов или амулетов, начертаны пирогравюры, изображающие исторические сцены из их жизни, встречи с французскими колонизаторами, а также факты трудного наследия, вязанные с карательными экспедициями и депортациями. А переплетенные ритуальные шнуры народа ньяура, живущего на реке Сепик в Папуа-Новой Гвинее, фиксируют представления о мифическом переселении клана с указанием всех значимых мест и событий. Читая цикл песен, длящихся часами, на ритуальных событиях, носитель историй пропускает завязанный шнур через руку, вспоминая все значимые события и места, пережитые во время мифических странствий, и, таким образом, закрепляя историю своего клана.
В качестве аналогов мнемонических устройств у коми можно привести, например, деревянные календари и обетные кресты — они до сих пор устанавливаются в память о реально произошедшем бедствии (и нередко непосредственно в момент кризиса) как средство, способствующее его преодолению.
Одним из неочевидных коммеморативных объектов в культуре коми являются прялки. Краевед Людмила Королева, собравшая большую коллекцию этих предметов, рассказывает о некоторых изображениях на прялках, сопровождая их воспоминаниями информантов и носителей памяти о событиях: «Мой отец был сильным и трудолюбивым человеком. Отслужил в царской армии шесть лет. Тогда нужно было служить пять лет, но из-за малого количества новобранцев отца оставили служить еще на один год. Однажды случился пожар в доме генерала. Огонь уже полыхал, но генерал оставался в доме. В полыхающее здание войти никто не смел. Солдаты оцепили место пожара. Но тут мой отец кинулся в охваченный огнем дом и нашел генерала на пороге без сознания. Кругом огонь и дым. Схватил его за пояс и перекинул через окно на улицу. А потом и сам перепрыгнул. Вот такой силой обладал мой отец. За спасение генерала и наградили его. За подвиг коми солдату присвоили звание унтер-офицера и наградили Георгиевским крестом. Вернувшись из армии, отец сделал прялку, хранящую память о его подвиге. На лопасти прялки виден дом, озаренный сполохами огня. На ножку нанесено изображение Георгиевского креста и год, когда произошло это событие» (Записано Л.Н. Королевой со слов Г.Н. Микушева, 1919 г.р., в д. Лунь на р. Вишера).
История другой прялки гласит: «Мой дядя Николай Васильевич Габов в 1920-х годах плавал на Соловки, чтобы посетить Соловецкий Кремль, его соборы и храмы и поклониться святым мощам. И он изобразил это паломничество на прялке. На ножке прялки нарисован знак, напоминающий поморское судно — коч. Так же, на нижней части лопати изображен компас (по-коми — матка). Интересно, что на компасе север внизу, а юг — сверху, хотя должно быть наоборот. Возможно, что во время путешествия на Соловки он видел компас у капитана зеркально. Зубцы вверху прялки над компасом могут символизировать северное сияние, которое Николай Васильевич мог видеть во время плавания на Соловецкие острова, а возможно, это часть какого-то календаря. Буквы “ГНВ” — инициалы Габова Николая Васильевича. Дата, вырезанная на прялке — “1928 год” может означать два события: год путешествия на Соловки или год изготовления прялки» (Записано в 2002 г. Л.Н. Королевой со слов И.М. Габовой, 1925 г.р., в д. Троицк на р. Вишера)[1].
Одним из творческих методов художника Дмитрия Махова становится практика «экспедиционных кружений»: постоянного возвращения в исчезающие населенные пункты, динамика угасания которых заметна буквально на глазах. Из разрушающихся домов и складывающихся под собственной тяжестью крыш он спасает то, что прежние хозяева не считали ценным — будто оставленные в спешке в результате воображаемой катастрофы артефакты. Книги. Фотографии. Письма. Эти письма, предметы и дома уже сами по себе — будто закрытые, запечатанные и недоступные для чтения и интерпретации мнемонические хранилища. Факт изъятия происходит в момент последней уязвимости: за несколько месяцев до того, как крыша окончательно обвалится, угрожая конвертировать память в забвение.
В одном из таких домов в деревне Ипатово была спасен прялка. Люди, переезжая в город, оставляли прялки в деревнях: в другой — новой — жизни они были не нужны. Оставленные за ненадобностью прялки — постоянные обитатели чердаков заброшенных домов по всему Северу России. Среди прялок Республики Коми, пожалуй, одними из самых впечатляющих по разнообразию форм и характеру декора являются прялки сыктывдинского типа: в них соединяются все три распространенных способа декорирования прялок — резьба, роспись и раскраска. А наибольший интерес представляют как раз резные прялки из деревень Ипатово и Прокопьевка. Как правило, они массивные, с лопатообразной лопастью, ребра которой параллельны. Лаконичный абрис прямоугольной лопасти украшают разнообразные по форме верхние части. Это могли быть прорезные одиночные главки, пропорциональные по размерам окружности, или ромбы, выровненные верхней горизонтальной линией фронтона или поднимающиеся под углом от краев к центру. Вместе с этим можно встретить более сложный мотив – три главки ромбовидной формы и пластичные контуры сквозной резьбы, образующие стилизованную женскую фигуру с двумя младенцами по краям[2].
Итоговая работа художника — это три прялки, изображения на которых мемориализируют историю и наследие деревни через рассказ о трансформации способов передачи знаний.
Первый объект раскрывает историю «Ипатьдорса фольклор» («Фольклора села Ипатово»), впервые записанного А.К. Микушевым и опубликованного в 1980 году. Фольклор до сих пор существует только на коми: спустя более 40 лет он не переведен на другие языки. Данное издание является пока единственным коми фольклорным сборником, где рассматривается творчество отдельного исполнителя — коми сказительницы Анастасии Арсентьевны Шуктомовой. По рассказам, жизнь ее была не из легких: она работала прислугой, уборщицей. Вместе с мужем неоднократно ездила за Урал на отхожие промыслы, заготавливала лес, работала на сплаве. Все это время она рассказывала сказки и узнавала там новые сюжеты сказок[3]. Кроме частушек, загадок, пословиц, поговорок и сказок, в сборник включены и причитания. На всю округу Шуктомова славилась как искусная плакальщица, знала не только свадебные, но и похоронные, рекрутские причитания. В этих причитаниях, как ритуальных формах переживания утраты, — вся боль событий, приводивших к обезлюдиванию деревни:
Горящая свеча моя, дорогой сыночек,
Куда же ты направляешься?
Оставить же ты нас хочешь.
А тебе же ведь, бедному, не в радость
Уйти да собираться.
Много же тебе придется там мучиться,
На русском-то ведь ты не умеешь говорить,
Да и вместо разговора тебя начнут прикладами бить.
—
Ты уходишь туда, где головы падают, да души забирают...
Конечно, дорогой мой, понимаю, ты не по своей воле идешь...
Да ради плохого врага, говорят, тебя из дома оторвали,
Да уносят никуда.
Туда, где никто не бывал, да туда, где никто не слыхал.
На никогда не деланное дело.
Тебя же не на хорошую работу уносят, бедный человек мой,
Уносят же людей убивать...
Три круга в изображении прялки, выстроенные в вертикальную последовательность и имеющие аналоги в орнаментации вычегодских прялок — это отсылка к элементам иллюстраций Василия Игнатова к ипатовскому фольклору, выполненным в технике ксилографии (гравюре по дереву); колесу танка с детского рисунка Марии Роговой (о ней будет сказано ниже); и бобине с пленкой, на которую был записан голос Анастасии Шуктомовой. Засечки по краям прялок, напоминающие засечки на иллюстрациях Игнатова, — это цифровая визуализация голоса Шуктомовой из аудиального архива Музея истории просвещения Коми края Сыктывкарского государственного университета.
В основе изображения второй прялки — визуализация архива Марии Роговой. В принадлежавшем ей сундуке были найдены документы, отражающие события с конца XIX века до 1980-х гг. В них нет системы: вырванные страницы из книг перемежаются с письмами, детскими рисунками, кальками для механического воспроизводства текста, страницами из школьных тетрадок, отражающими моменты перехода коми письменности с молодцовского алфавита (1918—1932) на латиницу (1932—1936), вновь на алфавит Молодцова (1936—1938), а затем на кириллицу (с 1938). Все эти переводы письменности обнуляли корпус накопленных культурных текстов. В пределах одного предложения Мария переходит с латиницы на молодцовский, а в другом месте слова русского языка написаны с элементами молодцовской графики («Мена дома / Все бранят / Пионером / Быть невелат / Отса матери / Не боюс / И вячеjку / Запiшус»). В партийных буклетах 1937 года от коми языка остается разве что алфавит и грамматика («Iзбiраԏеԉнöj округjасын Верховнöj сöветса ԃепутатö регiстрiруjтöм канԃиԃатjасöс, - кыԇi коммуԋiстасjöс, сiԇi i беспарԏиjнöjjасöс, выdвiԋiтöма рабочöjjаслöн dа служашщöjjаслöн обшщöj собраԋijеjасöн завоdjасын, красноармеjецjаслöн собраԋijеjасöн воiнскöj чаԍтjасын..»).
Страницы из религиозных текстов чередуются с записанными на форзаце книги от руки антирелигиозными частушками («У баптистки Акулины / Были пышные именины / Проповедник брат Лука / И ударил трепака»), песнями о Чапаеве на коми языке и написанными также от руки самодеятельными стихотворениями на смерть Сталина («Весть о кончине летит по Отчизне, / За рубежи, из страны в страну. / Столько людей отдали б жизни, / Чтобы ему сохранить — одну!»). Из-за недостатка бумаги другой буклет с речью Сталина превращается в тетрадку по арифметике.
В сохранившемся на коми языке письме 1934 года, из которого тяжело однозначно понять содержание, важно не то, что сказано, а то, что не произносится — страх и тревога государственного террора:
«Я живу очень хорошо пока, наверное, в этом месяце повезут к Финскому заливу, в лагерь Лебяжий. <...> Сейчас здесь командир роты себя застрелил из револьвера до смерти <...> Отец, вот что я ещё напишу, слышали уже наверняка, сейчас выпустили новый закон, да против него нечего сказать, также нужно беречь себя от совершения пакостей. Сейчас вместе с родственниками, если кто-то совершит пакость, судят и отправляют всех ближайших родственников. Я об этом говорю, чтобы такого не произошло. Потом в колхозы вступают. Конечно, в следующие пять лет единоличников не останется. <...> Конечно, от суда надо себя беречь. Потом, наверное, скоро выйдете на страду, если не войдёте в колхоз. <...> Мы сейчас оклемались, три карточки просили, отдаю одну. Потом пишите, как жизнь, наверное, сильно прижимают единоличников, прижимают до конца».
В 1934 году коми язык остается одним из немногих пространств доверия и безопасности.
В отдельном отчете, напечатанном на машинке, рассказывается, как дети из села взяли шефство над 5 телятами и 3 свиньями колхоза «Гöрд Маяк» (Красный маяк). Коми пионеры, которые, безусловно, с раннего детства знают, как ухаживать за животными, переходят на рельсы советского академического сельскохозяйственного знания: «Они из книг, спрашивая у учителей, узнали, как необходимо ухаживать за телятами, и сделали своих подшефных телят образцовыми. За хорошую работу колхоз подарил им барабан. <...> Позвали к себе ветеринарного техника Трошева, который рассказал им о том, как нужно ухаживать за телятами».
В основе изображения на второй прялке — загадочный рисунок Марии, значение которого уже невозможно распознать и интерпретировать. Нам так же тяжело понять сюжеты многих изображений Марии, как и понять содержание писем семьи. Мешанина, неразбериха и сосуществование противоречащих друг другу и мерцающих нарративов отражают суть этого периода.
В настоящий момент школу, в которой училась Мария, пытается вместе с волонтерами восстановить Ольга Торлопова. Она провела арт-резиденцию. Подготовила помещение к ремонту, на который еще необходимо найти средства. Устанавливает контакты с местными жителями. В груде мусора, обвалившихся кирпичей и штукатурки волонтеры нашли документы, на основе которых сделали выставку на первом этаже: свидетельства об окончании начальных школ; школьные журналы 1950-х гг. , в которых появляются немецкие фамилии детей репрессированных (Алина и Эмиль Швицгебели); методические руководства «по развитию русской речи учащихся национальных школ».
Дом бабушки, к которой Ольга приезжала в детстве, сгорел. Надежды, что кто-то вернется в родные, но на настоящий момент заброшенные, дома остается все меньше. Дома проседают. Разваливаются по частям. Их крыши обрушиваются внутрь под собственным весом, погребая под забвением потолочных балок семейные истории и личные архивы.
На третьей прялке на фоне школы, нарисованной детской рукой Марии, изображена надпись «Школа рассказывает», выполненная почерком Ольги Торлоповой, — это название выставки, которую Ольга провела в стенах полуразрушенного здания. В этом — результатирующая эмфаза проекта: надежда, в конечном итоге, должна оставаться.
Произведение художника становится рекурсивной системой: внутри выставки об индигенном знании он работает с форматом устройств, обеспечивающих передачу знаний, опыта и историй деревни. При этом проект обращается к проблематике не столько трансформации методов передачи знаний, сколько к артикуляции коммеморативных разрывов и зияний, сопротивляющихся возможности сшить их воедино. Оставленные и забытые прялки уже не способны соткать единое повествование, постоянно обрывая некогда непрерывные нити памяти сообщества.
В конечном итоге эта работа о невосполнимых утратах.
Людей. Языка. Материальной культуры. Сообщества.
Деревни.
Произведение, которое скроено из устных рассказов и переданных не в единой системе передачи знаний историях, по сути, также обретает целостность только в формате устного рассказа. Произведение Дмитрия Махова совершает эпистемологическое переприсовение индигенных практик мнемотехники, чтобы свести воедино несводимые и конфликтующие традиции. Чтобы совершить примирение и постараться запомнить заново.
[1] Шарапов В. Э. Традиция художественной резьбы по дереву вычегодских коми-зырян // Объекты нематериального культурного наследия Республики Коми. Том II. Сыктывкар, 2021.
[2] Некрасов Р.В. Особенности конструкции и декоративного убранства прялок коми-зырян конца XIX — начала XX вв. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. - 2013. - № 1 (27). - Ч. II.
[3] Коровина Н.С. Отражение миграционных процессов в коми фольклоре // Историческая демография. - 2008. - № 2 (8).