Дмитрий Костюкевич «Осадок» 🔞

– Опарыши там! – сказал Дошик, глядя на брата.

Дёма бросил бычок под ноги и потушил его длинной слюной.

– Похаваете, значит. Кастета вон дома, походу, не кормят.

– Кормят, – хрюкнул Мордан. – Пиздюлинами.

Дошик заржал.

Я промолчал, хотя кормили меня нормально, не деликатесами, конечно… И фингал почти сошёл, отрычала мамка своё на батю. Мне даже льстило, что Дёма назвал меня «Кастет». Чёткое прозвище, увесистое и боевое, в отличие от меня – костлявого и неуверенного. Я бы хотел соврать, что заработал его в драке, но дело в банальной переделке фамилии. А вот гогот Дошика меня задел: друг называется!

– Ну что, Морда, погнали? – Дёма хлопнул по коленям. – Кваску хочется.

Старшаки сидели в развалку на толстой доске, распёртой между тополями; крепления скрылись под наплывами коры. Фонарный свет стекал по деревьям болезненной желтизной.

– Ай-да! – Мордан поморгал карманным фонариком, целя в чьё-то окно. – Малые, с нами?

Мы, Дошик и я, были с ними. Со старшаками всегда почётно и интересно. Добыть халявного кваска – чем не приключение?

Мы прошли мимо угловой комиссионки, перебежали на красный свет проезжую часть – Мордан показал факью бибикнувшей «сигаре» – и обогнули панельную девятиэтажку. Справа за пустырём, «сёрным полем», где весь район выгуливал собак, на высоких мачтах ярко горели железнодорожные прожекторы, вычерчивая силуэт товарного состава.

Старшаки вырвались вперёд.

– Базарю, опарыши там, – не унимался Дошик.

– Ты же квас из бочки покупаешь.

– Не, больше хер. Мамка Кудрявого рассказывала, как эти бочки моют.

– И как?

– А никак. Когда бочка закончится, просто новый доливают. И всякая хрень там разводится.

– Ну, не знаю. Это ведь типа городские легенды. Что ещё, газировку из автоматов не пить? Бычки не добивать?

Жёлтая квасная бочка, казавшаяся в темноте серой, стояла возле продуктового магазина на Нефтянке. Улица упиралась в ворота заброшенного склада, и никто здесь в такое время не ошивался. Я поднял голову на окна кирпичной пятиэтажки. Над продуктовым горели лишь три окна, пыльно, испугано; на крошечных балкончиках сохла одежда.

Мордан залез по колесу на тележку для перевозки, упёр ногу в бочку и подёргал за ручку на крышке.

– Кастет! – гаркнул он. – Порыскай, кирпича какого надыбай. Замок надо сбить.

– Хули ты орёшь? – осадил Дёма. – Мусоров сразу зови.

– Мусора, бля, пидорасы, меня взяли с ганжубасом... Малой, ну что? Нашёл?

Я брёл вдоль ржавых ворот, вглядываясь в темень под ногами. Ближайший фонарь тускло горел за оградой на территории заброшки. Под подошвами кед хрустели осколки, жестяные крышечки, я разглядел несколько пластиковых шприцев и тут увидел булыжник.

– Есть!

– О, дело, – похвалил меня Мордан, принимая булыжник. – Ща оформим.

Я отошёл довольный. Хотел бы я быть таким же, как Мордан или Дёма: сильным, наглым, крутым.

– И-и-раз!

Оглушительно лязгнуло. Отскочивший булыжник пролетел над плечом Дёмы, который забрался на бочку со стороны продавца. Мы все затаились. Я был уверен, что сейчас начнут загораться окна и над перилами балконов вырастут недовольные головы. Потом прикинул, что нахер это кому нужно: грохнуло и грохнуло, проще не соваться.

– Охуел, Морда? – зашипел из-за бочки Дёма.

Мордан выпрямился, сорвал треснувший замок и швырнул в траву у забора.

– Бухло подано. – Он откинул крышку, навис над горловиной и посветил фонариком. – Твою, бля!

Я полез на стальную раму. Рядом карабкался Дошик.

– Сто пудов опарыши, – услышал я. И вдруг подумал: «Как мы его будем пить? Руками черпать?»

– Пустая? – Дёма подвинул Мордана и заглянул.

– Картина маслом, а? – криво ухмылялся Мордан.

– Заебись, – вырвалось у Дёмы. – Жёваная стекловата!

– Что там? Опарыши? – не выдержал Дошик.

– Лучше.

Старшаки посторонились, и мы с Дошиком навалились на горловину. Мордан посветил.

Бочка была наполовину пуста. Луч фонарика растекался по тёмно-бурой в клочках пены поверхности. Никаких опарышей я не увидел. Зато в квасе плавала дохлая мышь.

– Говорил же, – будто обрадовался Дошик.

Я заворожено смотрел на мокрую спину дохлой мыши, когда луч фонаря рванул вверх, и нутро бочки погрузилось во мрак. За секунду до этого мне показалось, что на поверхности кваса что-то шевельнулось. Не мышь, которая плавала в центре, как шерстяной буёк, а что-то у стенки... поднявшийся осадок?

– Дружище, заблудился?!

Я посмотрел, кому кричит Мордан.

К бочке ковылял трясущийся нарик в рванье. Похоже, выполз из узкого засцанного прохода между торцом дома и складским забором. Тёмное, рыхлое лицо, клочковатая борода. Он что-то держал в правой руке, я не мог понять, что, пока он не протянул к бочке руку.

Кувшин. Пластиковый кувшин для кваса.

Мне не показалось это смешным. Наоборот – напугало до ватных ног. Я присел на раме. Крашеный бок бочки обжёг ладонь холодом.

А вот Дошик решил фраернуть. Спрыгнул на асфальт и по-обезьяньи запрыгал вокруг нарика.

– Дай бухнуть! Дай бухнуть! Дай бухнуть!

Нарик резко – слишком резко для своей ломаной деревянной походки – вскинул свободную руку, схватил Дошика за похожие на сухую вермишель волосы. Дошик закричал и засучил ногами, когда нарик поволок его к бочке.

Меня заклинило. Я сидел на тележке и тупо смотрел, даже успел обозвать себя «позорищем», и тут услышал, как в бочке хлюпнуло.

Одновременно с этим Дёма влетел в нарика прямой ногой – зарядил в живот. И принялся пинать, упавшего.

– Ебанько конченный! Брательника моего?! Отпустил!

Мордан светил с бочки. Дошик извивался на асфальте и верещал: нарик держал его мёртвой хваткой.

– Отпустил, сказал, мразь! Ну, сука-а... – Дёма подпрыгнул и приземлился обеими ногами на голову нарика.

Меня едва не вывернуло от хруста, с которым треснула черепушка нарика. Да она нахер раскололась, уверен, хотя я отвернулся раньше, чем смог рассмотреть. Я поднялся, чувствуя гадкое онемение во всём теле.

– Пизда, – выдохнул Мордан, глядя мимо меня. Он, как и я, стоял на раме, только с другой стороны бочки. – Дём, ну бля...

Он не договорил, потому что между нами из горловины бочки вырос столб мутного осадка. Галимое щупальце, которое качнулось туда-сюда, будто решая, с кого начать.

– Ебать, сука, – сказал Морган растерянно, прежде чем щупальце метнулось к нему и обвилось вокруг его груди.

Я видел, как сложились один к одному его плечи, как округлились от ужаса и боли глаза, как из распахнутого рта вывалился налитый кровью язык. Видел или додумал, потому что фонарик упал на землю.

Я отпрянул, потерял равновесие и рухнул с тележки. Клацнул зубами на кончике языка, больно приложился плечом. Стал отползать, задрав голову на вылезшую из бочки гадину. Рот наполнился кровью, и я бездумно её проглотил.

Щупальце перевернуло Мордана вверх тормашками, оно удлинилось и распухло у основания до диаметра горловины. Морган не кричал, не размахивал руками и ногами. Я не видел его лица, и мне казалось, что я смотрю на куклу в спортивных штанах и джинсовой рубашке. А потом щупальце тюкнуло Мордана о мостовую. Темечком. Как пасхальное яйцо.

На этот раз я блеванул. Нафаршмачил прямо себе на грудь, на футболку с Куртом Кобейном, последнюю приличную шмотку в моём гардеробе.

– Малый, вставай! Живо! – Дёма схватил меня под мышки и вздёрнул вверх. – Валим!

Я побежал. Впереди и слева, держась за голову, мчал Дошик. Меня тут же обогнал Дёма. Ноги плохо слушались, не ноги – а костыли, но я старался не отставать. Задрал голову: в пятиэтажке не горело ни одного окна. На углу дома я обернулся. И тут же об этом пожалел.

В свете упавшего фонарика нарик стоял на коленях, подставив кувшин под голову Мордана. В кувшин тяжело капала кровь. Щупальце тряхнуло телом жертвы, точно опустевшей бутылкой, и стало втягиваться в горловину бочки. Нарик жадно припал к кувшину.

Я споткнулся о бровку, едва не проехался мордой по тротуарной плитке и рванул за угол.

Дёма и Дошик ждали меня у таксофона на другой стороне улицы. Дошик шмыгал носом, а я боялся смотреть ему в глаза, потому что не помог там, у бочки.

– В эту ебалу никто не поверит, – сказал Дёма, нервно куря. – Бля, да я сам не верю. Поэтому нихуя мы не видели, никуда не ходили.

– А Мордан? – промямлил я.

– А что Мордан? Посидели во дворе и разбежались. У кого-то другая информация?

Дошик замотал головой.

– Его будут искать, – сказал я. – Я не смогу…

Дёма подступил ко мне вплотную.

– А ты постарайся, бомжара. Хорошо постарайся, – зарычал он, и я понял, что больше никогда не буду смотреть на него с восхищением. – Понял меня?

– Д-да.

– Вот и лады. Всё, по норам.

Я провожал их взглядом, две ночные фигуры, а потом согнулся в поясе, и меня снова вырвало.

*

Мордана так и не нашли, да и не особо искали, думаю. Бочка с квасом больше не стояла у продуктового на Нефтянке. Несколько раз мне снилось, как она едет по ночным окраинам, прицепившись к огромному злому сгустку бурой тьмы, а нарик с раздавленной головой сидит на тележке, одна рука лежит на бочке, другая стискивает пластиковый кувшин.

С Дошиком мы продружили до конца школы, а потом нас разнесло в разные стороны, меня в армию, его в институт, да так и не соединило.

Случившееся той ночью опустилось осадком на дно моей памяти, и я старался его не баламутить. Потому что когда сталкиваешься с чем-то настолько необъяснимым и страшным, единственное, что ты можешь сделать, просто идти дальше. И не оглядываться.

После Перестройки бочковой квас постепенно сошел на «нет». Одни пеняли на потерю ГОСТа и ухудшение вкуса. Другие на выросшую конкуренцию; я даже слышал версию, что пришедшая в бывший СССР «Кока-Кола» скупила все квасные бочки. Кто-то утверждал, что «квас на колёсах» убил демонтаж уличных кранов – нечем стало мыть стаканы и бокалы. Были и те, кто верил, что виноваты изменения в правилах ПДД, согласно которым на автоприцеп-цистерну стала требоваться регистрация в ГИБДД.

Как бы то ни было, исчезновение с улиц города жёлтых бочек оставило меня равнодушным: я не пил квас больше двадцати лет, даже бутылочный.