Путин воюет против будущего | Дмитрий Быков

Смотреть полностью: https://youtu.be/y326wRaS_rs

Нино Росебашвили: Давайте про Путина с вами поговорим немножко, учитывая, что на этой неделе он был главным героем новостей. Но зайдём со стороны интервью, которое дал главнокомандующий ВСУ Валерий Залужный, где предположил, что Путин готовится к новому наступлению в начале следующего года. И это спустя 10 месяцев, спустя все те неудачи которые потерпела российская сторона. Как вам кажется, на что Путин надеется?

Дмитрий Быков: Путин, как всегда, рассчитывает на то, что Бог на стороне больших батальонов. Это старая истина, которая приписывается Наполеону. Хотя сам Наполеон, как известно, брал не числом, а умением. Мне представляется, что никакого бинома Ньютона здесь. То, что Путин готовит следующее наступление очевидно. То, что следующая волна мобилизации неизбежна, по-моему, тоже. 

Знаете, никто, честно говоря, и ВСУ, и никто в Украине не питает особенных иллюзий. Нельзя не вспомнить замечательный афоризм Арестовича: «Давайте думать не о том, придут они или не придут, а о том, с чем мы их встретим», — я понимаю, конечно, что есть какой-то определённый элемент надежды. Но Путин уже несколько раз разбил лицо об Украину. Путин уже несколько раз потерпел весьма чувствительное, имиджевое поражение. Зачем ему ещё раз пытаться убить себя о стену? 

Для Путина в этой ситуации есть только один сценарий победы, тот, о котором недавно написал Прилепин — в центре Киева повесить российский флаг. Для них нет других вариантов, кроме как задавить Украину. Но надо понимать, что и Украина чувствует себя прижатой к стенке, но Путин прижат к стенке гораздо больше. Путин ведёт войну против всего мира. И, что страшнее всего, против будущего. С будущим ведь не договоришься. Путин ведёт борьбу с таким враждебным окружением, как собственный возраст, как собственная неэффективность во главе страны, как абсолютная неизбежность переформатирования российской власти и упразднение царского имиджа. Поэтому у него нет другого выхода, кроме как опять идти на Киев.

Нино Росебашвили: Это же удивительное упорство. Всё его человеческое естество должно кричать ему: «Остановись, прекрати, ты ускоряешь приближение смерти», — разве нет?

Дмитрий Быков: Понимаете, это всё равно как человеку, который едет на велосипеде, всё должно кричать: «Остановись, потому что он едет в пропасть», — но проблема в том, что если он не приедет в пропасть, если он перестанет ехать, что случится с велосипедом? Упадёт! Он равновесие держит, пока он движется. Кстати, у нас с вами получилась неожиданно довольно неплохая метафора. 

Чем занимается Путин? Он на велосипеде, причём на велосипеде довольно устаревшей, архаической конструкции, он на старом велосипеде, на советском «Орлёнке» стремительно катится в пропасть. Весь мир ему кричит: «Остановись», — но если он остановится, он больше не будет ехать, не будет никакого Путина, а настанет в России другая власть. Поэтому он не может остановиться, он будет и дальше убивать своим велосипедом Украину. Помните была такая замечательная фарсовая пьеса «Велосипед Бастера Китона»? Вот если Бастер Китон остановится, то он упадёт.

Если говорить серьёзно, то это трагедия для всего мира. Мы можем сказать: «Путин, остановись, ты толкаешь Россию к катастрофе», — но у него на весах катастрофа Россия и его личная катастрофа. Он же понимает, что если он потерпит поражение в Украине, а он уже его потерпел, то никакого Путина во главе России не будет. Акелла промахнулся. Но он сделал последнюю ставку. Поэтому вариантов у России всего 2: либо уничтожить себя, либо, простите, отказаться от Путина. Пока я наблюдаю колебание в этом выборе. Думаю, что в феврале или марте этот выбор станет ясен уже и всему населению: либо России, либо Путину.

Нино Росебашвили: Про тех, кто мог крикнуть этому человеку на велосипеде, остановиться, но не сделал этого, в том числе Герман Греф и Эльвира Набиуллина, Financial Times выпустили очень любопытное расследование о том, как экономические деятели пытались Владимира Путина предостеречь и остановить. У них хватило смелости потребовать с ним встречи, но не хватило смелости сказать, к чему его решение может привестию Как вам кажется, почему они остановились перед этой чертой, что их испугало? Они могли его остановить?

Дмитрий Быков: Я, страшно сказать, не совсем согласен с выводами Financial Times. Во-первых, никакой сенсации тут нет. То, что экономический блок правительства предупреждал Путина о последствиях санкций, это все знали уже в феврале. Я не знаю, о чём это говорит, о том, что утечки или целенаправленные вбросы продолжаются, о том, что вообще шило в мешке не утаишь. Но было же видно, было видно даже по Нарышкину, что определённая часть кремлёвского руководства не одобряет эту войну, не хочет под ней подписываться и видит её самоубийство. Все пытались намекнуть Путину, что этого делать не надо, это висело в воздухе. Тут нет никакого секрета. 

Я, кстати говоря, с Financial Times не согласен, ещё и по тому, что якобы они были недостаточно решительны в доведении до Путина последствий. Тут просто они сделали акцент не на том. Они говорили, что главные проблемы России будут связаны с санкциями. Но ведь это не так. Россию губят не санкции. Я думаю, что они просто переводили свои тревоги на путинский язык, на язык, понятный начальству, что наши главные проблемы опять внешние, что это подлая Европа, которая отказывается от нашей энергетики, от ресурсов. 

А главная проблема России — неэффективность путинского управления, неэффективность вертикали в XXI веке, а это как раз век сетевых структур, когда решения принимаются на местах. А в России, чтобы принять решение о наступлении или отступлении, надо провести решение по всей властной пирамиде, дождаться, пока они там наверху сообразят — за это время их разобьют. Это лишний раз показало полную неэффективность управления.

Вот во время Крымской войны, собственно, эта неэффективность и заключалась в том, что в 1855 году решение англичан и французов принимались быстрее, чем решение русского царя. И Николай I ещё и отказался приобретать аппарат Морзе. Поэтому пока информация доходила до командования, в России проходило 2-3 недели, а пока она доходила до Англии и Франции, благодаря телеграфному аппарату, проходило меньше времени. 

Неэффективность управления — гораздо более серьёзная вещь, чем санкции. Они ему открытым текстом сказали, сейчас это уже не только Financial Times знает. Был подготовлен документ на 39 страницах и презентация о том, каковы будут последствия санкций для российской экономики. Но ведь санкции — не главная проблема. Последствия войны для российской экономики чудовищны сами по себе. Это обескровливание её интеллекта, её интеллектуального сектора. Тотальная неэффективность руководства экономикой на местах. Это не только отъезд лучших, но это ещё и истребление лучших, потому что молодую часть нации кинут в топку войны. Это всё по Станиславу Куняеву:

«За то, что цвет нации он положил,

за то, что был в Швеции первою шпагой,

за то, что, весь мир изумляя отвагой,

погиб легкомысленно, так же, как жил.

А всё-таки нация чтит короля».

Вот только нация уже не чтит короля. Потому что он кидает в топку войны главные национальные резервы. И это не деньги, это не ресурсы, это не газ — это люди. А то, что главным ресурсом страны являются люди, об этом Путин не скажет никто и никогда. Для него люди как были сырьём, так и остались. Он человек абсолютно сырьевого мышления. Поэтому Греф и Набиуллина виноваты не в том, что они его не убедили. Они виноваты, вероятно, в том, что они избрали не самый верный аргумент. Тем более, что Financial Times пишет о том, что Путин их не дослушал. Он спросил Грефа о том, каковы могут быть максимальные материальные потери, и Греф сказал Путин цифру, но его эта цифра не убедила.

Я хочу вступиться за Грефа. Что бы он ни сказал, он бы Путина не убедил. Всё равно Путин к этой войне шёл с самого начала, без этой войны ему сохранять свою легитимность и сохранять свою власть больше нельзя. Без внешней угрозы сплотить Россию никак не получается. Другое дело, что её не получается сплотить уже и под внешней угрозой. Иными словами, у Владимира Путина был выбор: ужас без конца или ужасный конец. Он выбрал ужасный конец.