Длинная дорога в Аммеру. Фрэнк О’Коннор
https://t.me/biblio![](/file/036cdd93f6bad707cd183.png)
Каждый вечер ее можно было видеть с кувшинчиком в руке на дороге в лавку мисс О., куда она тащилась за пивом, — бесформенная, словно куль, старуха в клетчатом, вылинявшем до цвета табачной пыли платке, который пригибал ей голову на грудь, где она придерживала его, сжимая в горсти складки; холщовый фартук и пара мужских башмаков без шнурков дополняли ее наряд. Набрякшие глаза казались тугими комочками плоти, а розовое, словно вырезанное из редиски, старческое лицо было сведено надвигавшейся слепотой. Старое сердце служило плохо, и она то и дело останавливалась передохнуть, ставила кувшинчик на землю и прислонялась к стене, спуская на плечи тяжелый платок. Мимо проходили люди; она пугливо разглядывала их; они здоровались с ней, а она поворачивала голову и долго смотрела им вслед. Пульс жизни бился в ней все тише, с трудом можно было уловить его слабое, неохотное биение. Иногда, в порыве странной робости, она отворачивалась к стене, доставала из-за пазухи табакерку и, отсыпав щепотку на тыльную сторону кисти, нюхала табак. Табачная труха оседала на носу, верхней губе, осыпала ветхую черную кофточку. Подняв отекшую кисть к глазам, старуха придирчиво и укоризненно рассматривала ее, словно желая понять, почему рука уже не служит ей верой и правдой. Затем отряхивалась, подхватывала кувшин, утиралась подолом и тащилась дальше, держась поближе к стене и громко постанывая.
![](/file/6b3d07b60c5cfbaf8089f.jpg)
🍓 Запрещённое в соцсетях искусство — t.me/kartiny/7008
Добравшись до дома — небольшого строеньица, лепившегося на уступе холма — она сбрасывала башмаки, вываливала на стол горшок картошки и вместе со стариком сапожником, который снимал у нее угол, ела ее, счищая кожуру пальцами и макая в кучку соли на столе, а к кувшинчику с пивом они прикладывались по очереди. Жилец был веселый, философического склада старик, звали его Джонни Торнтон.
После ужина они сидели при свете очага, разговаривая о былом своем деревенском житье, о соседях, давно уже умерших, о духах, эльфах, приворотах и наговорах.
🧲 Вот как другие зарабатывают деньги на своём канале в telegram: @raskruti и ты свой канал — получи удовольствие от дохода в telegram
Ее сына, приносившего ей месячное содержание, всегда коробило, когда он заставал их за подобными разговорами. Состоятельный торговец, он держал бакалейную лавку на Южной главной улице, владел собственным домом в Санди Уэлл и был бы только счастлив, если бы мать разделила с ним окружавшее его великолепие — ковры, фарфор и часы с боем. Он сидел, насупившись, между двумя стариками, поглаживал длинный подбородок и силился понять, почему они с таким упоением толкуют о смерти, к которой относились, как в старину, не страшась перехода в мир иной.
![](/file/0a1d1cd24b35893890653.jpg)
👍🏻 Кстати, попробуйте почитать рассказы на чистом королевском английском — @one_story
— Ума не приложу, что вам за радость от таких разговоров? — не выдержал он однажды.
— Каких таких, Пет? — спросила мать, кротко улыбаясь.
— Бог мой, — сказал он. — Вы только об одном и говорите: покойники, могилы, те, кто были, сплыли и быльем поросли.
— Ах ты! Ах ты! Почему же нам их не помянуть? — невозмутимо возразила старуха, пытаясь застегнуть раскрывшуюся на груди кофточку. — Разве там, на небесах, нас не больше, чем здесь?
— А что с того — все равно вы никого там не видите, да и не увидите даже! — воскликнул он.
— Как же не узнаю, Пет? — рассердилась она. — Не узнаю Тумисов из Лэкро или Дрисколов из Аммеры?
— Ишь как вы уверены, что я повезу вас в Аммеру, — сказал он, поддразнивая мать.
— Как же иначе, Пет? — спросила она, утираясь подолом и глядя на него со своей виноватой бессмысленновопрошающей улыбкой. — А куда ты меня повезешь?
— А что, ваше место на кладбище недостаточно хорошо для вас? — спросил он. — Рядом с собственным сыном и внуками?
— Неужто ты и впрямь хочешь похоронить меня в городе? — Она вся съежилась, уставившись на огонь, и лицо ее приобрело надутое, упрямое выражение. — Я вернусь в Аммеру — туда, откуда пришла.
— Туда, где мы голодали и холодали, — с негодованием сказал Пет.
— Туда, где лежит твой отец, сынок.
— И у да, конечно, куда ж еще! Только ни мой отец, ни дед не сделали для вас и половины того, что сделал я. Сколько раз я рыскал по улицам Корка, чтобы добыть для вас несколько грошей.
— Да, рыскал, ничего не скажу, рыскал, — подтвердила она, глядя в огонь и вся трясясь. — Ты был мне хорошим сыном.
— А сколько раз у меня живот подводило от голода, — продолжал он, проникаясь жалостью к самому себе.
— И это верно, — пробормотала она. — Верно, верно, все верно. Тебе частенько приходилось щелкать зубами.
А что еще было делать при тех достатках, с какими мы остались?
— А теперь наш семейный склеп недостаточно хорош для вас! — сказал с упреком сын. В его тоне прозвучала неподдельная горечь. Человек слабовольный, он ревновал мать к мертвым, к власти, которую они имели над ней.
Она взглянула на него все с той же виноватой, полубессмысленной улыбкой, прикрыв окруженные морщинками старческие глаза, и распухшими, безжизненными, словно деревяшки, пальцами принялась приглаживать желтоватые завитки у висков — что обычно делала, когда приходила в волнение.
— Нет уж, ты отвези меня в Аммеру, Пет, — чуть, но плача попросила ока. — Отвези меня к своим. Мне не будет покоя среди чужих. Я буду вставать и бродить окрест.
— Ну и глупости, мамаша! — сказал Пет с возмущенным видом. — Нынче такие штуки не в моде.
— Я здесь ради тебя не останусь! — в бессильной ярости хрипло крикнула вдруг старуха и, схватившись за выступ над очагом, поднялась на ноги.
— А вас никто и не спросит, — отрезал он.
— Я буду являться к тебе с того света, — с усилием прошептала она, держась за выступ и наклоняясь к сыну с кривой ухмылкой.
— Еще большая глупость, — сказал он, презрительно тряхнув головой. Все эти духи, эльфы, привороты.
Она сделала шаг к нему и остановилась, распрямляя ладонями два желтоватых завитка, ее полумертвые глаза щурились и мигали в свете свечи, отечные, изрезанные морщинками щеки напоминали растрескавшуюся эмаль.
— Пет, — сказала она, — в день, когда мы уезжали из Аммеры, ты обещал привезти меня назад. Ты тогда был еще совсем мальчишкой. Собрались соседи, и напоследок я сказала им — уже на дороге: «Мой сын Пет дал слово, и он привезет меня сюда, к вам, когда придет, мой срок…» Это было так, клянусь перед всевидящим богом, что зрит меня сейчас с небес. Я все приготовила. — Она шагнула к полке под лестницей и вынула два свертка. С благоговением развернув их, она низко склонилась над ними и, казалось, слова ее были адресованы себе самой: — Вот два медных шандала и свечи к ним, освященные. А вот и саван. Я сама выветривала его на веревке каждый месяц.
— Да вы совсем рехнулись, мамаша, — сказал Пет сердито. — Ведь это сорок миль! Сорок миль, да все по, горам!
Она вдруг двинулась на него, шаркая босыми ногами и потрясая в воздухе рукой со скрюченными пальцами, и не только ее лицо, но и тело казалось слепым от старости. Хриплый, надтреснутый старушечий голос перешел на крик:
— Я привезла тебя оттуда, а ты отвезешь меня туда! Даже если на это пойдет твой последний грош, а тебе и твоим детям придется доживать свой век в богадельне — даже тогда ты отвезешь меня в Аммеру. И не по короткой дороге. Запомни, что я тебе велю. Не по короткой, по длинной! По длинной дороге в Аммеру, вокруг озера, по той, по которой я везла тебя оттуда.
Я прокляну тебя страшным проклятием, если ты повезешь меня короткой дорогой через горы. И ты остановишься у старого ясеня в начале проулка, откуда виден наш дом, и помолишься за всех, кто состарился в нем, и за всех, кто ребенком играл на дощатом полу. А потом… Пет! Пет Дрискол! Ты меня слышишь? Ты слушаешь, что я тебе говорю?
Она схватила его за плечо, впившись взглядом в его длинное унылое лицо — она хотела знать, как он принимает ее наказ.
— Слышу, — ответил он, пожимая плечами.
— Потом, — голос ее перешел на шепот, — ты встанешь перед соседями и скажешь… запомни, что я тебе говорю! — ты скажешь: «Люди, это Эбби, дочь Бетти Хейг, она сдержала слово: она вернулась к вам».
Старуха произнесла эти слова любовно, тихо улыбаясь — как строки старинной песни, которые твердила из ночи в ночь. В них был весь Западный Корк: открытая всем ветрам дорога через пустоши в Аммеру, голые серые холмы в паутине изгородей, межевавших карликовые наделы, и побеленные домики, с непроницаемым видом глядевшие из-за чахлых кустов падуба, которые, уклоняясь от ветра, поворачивали свои листья изнанкой то сюда, то туда.
— Ладно, — сказал Пет, вставая. — Заключим с вами честную сделку.
Старуха сощурила глаза и вперила их в его безвольное, понурое лицо; казалось, она его не слышит.
— Этот дом мне недешево обходится. Вы исполните мое давнишнее желание переедете ко мне, а я обещаю отвезти вас в Аммеру.
— Нет, — ответила она угрюмо, беспомощно поводя плечами — убитая и потерянная старуха, утратившая остатки жизненных сил.
— Ну что же, — сказал Пет. — Поступайте, как знаете. Это мое последнее слово. Решайте-либо да, либо нет. Переедете ко мне, будет вам могила в Аммере, останетесь здесь — придется лежать на кладбище в Корке.
Она проводила его до дверей — согнувшись в три погибели и совсем втянув голову в плечи, — но, вернувшись, распрямилась, достала табакерку, взяла из нее понюшку.
— Охота тебе печалиться, — сказал Джонни. — У него семь пятниц на неделе: к завтрему передумает.
— Может, передумает, а может, и пет, — сказала она горестно и, распахнув заднюю дверь, вышла во двор.
Ночь была звездная, из раскинувшейся внизу лощины доносился шум города. Она глянула наверх — на бескрайнее небо над задней стеной, — и горько разрыдалась.
— Ох, Аммера моя, Аммера! Далеко ты, моя Аммера. Не добраться мне туда ни сегодня, ни завтра. А помру, так похоронят на чужбине, далеко ото всех, кого знала, и разделит нас дальняя дорога.
Кому-кому, а старине Джонни следовало бы — садовая его голова! сообразить, что затевает старуха, когда на ночь глядя она поползла, цепляясь за нерила, вниз к перекрестку. Там, напротив освещенных окон трактира, не выпуская трубки пзо рта, стоял со своим крытым грузовичком Ден Риган, промышлявший извозом. Вся округа обращалась к нему по мере надобности.
Эбби поманила его, и они отошли в темное местечко у затянутой плющом калитки. С глубокомысленным, сосредоточенным видом Риган выслушал все, что она сочла нужным ему сказать; он хмыкал, кивал, утирал нос рукавом или переходил на другой край тротуара, чтобы высморкаться и сплюнуть в канаву, но с его лица ни на мгновение не сходило напряженное, осмотрительное выражение.
Кому-кому, а Джонни следовало бы сообразить, что это означало и почему его старая приятельница, всегда талая щедрая, теперь сидит у потухшего очага, скупясь развести огопь, а по пятницам требует с него квартирную плату, не входя в его обстоятельства, и даже отказывает ему в глотке пива, которым они всегда друг друга угощали. Он считал, что это была перемена перед смертью и что денежки идут в кошель, который она прячет. Ночью она пересчитывала их у себя наверху при свете огарка, монеты выскальзывали из ее безжизненных пальцев, ж он слышал, как она ревела коровой, ползая по голым доскам и вслепую собирая их в горсть. Потом до его слуха доносилось поскрипывание кровати — она ворочалась с боку на бок, — бряканье четок, когда она снимала их с изголовья, и старческий голос, который, то подымаясь, то опускаясь, читал молитву. Иногда пронзительный речной ветер будил его до зари, и он тоже слышал ее бормотанье: бормотанье, зевок, чирканье спички — она смотрела на будильник — о, эти нескончаемые ночи старости! — и затем снова бормотанье, бормотанъе и молитва.
Но в некоторых вещах Джопни был на редкость туп; он ни о чем не догадывался, пока однажды ночью она пе позвала его, и, подойдя со свечой в руке к подножью лестницы, он увидел ее на площадке в ночной рубахе, напоминавшей мучной мешок. Она стояла, держась одной рукой за косяк, а другой теребя жидкие пряди спутанных волос.
— Джонни! — проскрипела она в страшном возбуждении. — Он приходил сюда!
— Кто приходил? — сердито рявкнул снизу Джонни, еще не отойдя от сна.
— Майкл Дрискол, отец Пета.
— Э, да это тебе приснилось, — сказал он сердито. — Отправляйся обратно в постель, господь с тобой.
— Нет, не приснилось, — воскликнула она. — Я лежала, перебирая четки, сна не было ни в одном глазу, и вдруг он появился в дверях и поманил меня пальцем.
Сходи к Дену Ригану, Джонни, прошу тебя.
— Не пойду я ни к какому Дену Ригану, проси не проси! Тебе известно, который сейчас час?
— Утро уже.
— Да, утро! Четыре часа утра! Сейчас побежал, как же!.. Может, тебе нехорошо? — добавил он уже другим тоном, подымаясь вверх по лестнице. Хочешь, чтобы тебя отвезли в больницу?
— Нет, не нужна мне больница, — угрюмо отозвалась она и, повернувшись к нему спиной, зашлепала к себе.
Выдвинув ящик старого комода, она принялась шарить в нем, достала воскресное платье, шляпку, накидку.
— Так за каким шутом тебе понадобился Риган? — вскричал он с досадой.
— А тебе какое дело, зачем он мне нужен? — огрызнулась она, охваченная старческой подозрительностью. — Мне нужно ехать — а куда, не твоего ума дело.
— Ах ты, старая пьянчужка! Да ты просто бредишь! — закричал он. — Вон какой ветрище с реки тянет. Дом ходуном ходит. Вот тебе и помстилось. Выбрось-ка дурь из головы и ложись снова спать.
— Ничего я не брежу, — крикнула она в ответ. — А слышу я и вижу, слава богу, не хуже тебя. У меня все решено. Я возвращаюсь туда, откуда пришла. Возвращаюсь в Аммеру.
— Куда-куда? — спросил, раскрыв рот от изумления, Джонни.
— В Аммеру.
— Совсем спятила — дурнее даже, чем я думал. Ты что мнишь — Риган тебя туда повезет?
— Представь себе, повезет, — бросила она с презрением, рассматривая на свет ветхую нижнюю юбку. — Я его наняла, и мы уговорились, что он повезет меня туда в любой день и час.
— Значит, Риган еще дурнее.
— Убирайся прочь, — упрямо пробормотала она, презрительно щурясь и пожимая плечами. — Я возвращаюсь в Аммеру — он пришел за мной, мой муженек. Ночи напролет я молилась, не жалея четок, прося Всевышнего и пречистую Матерь его не допустить, чтобы я умерла среди чужих. И теперь я знаю: мои старые кости будут лежать на высоком холме в Аммере.
Джонни легко дал себя убедить. Поездка сулила приятный день за городом и историю, которой он сможет повеселить всю пивнушку. Потом напоив Эбби чаем, он спустился к дому Дена Ригана и, прежде чем первый дымок показался над соседскими крышами, они были уже в пути. От возбуждения Джонни не мог усидеть на месте: ерзал, высовывался, окликал Дена в окошечко и бурно радовался, когда узнавал то или иное поместье, которое не видел уже много лет. Отъехав на порядочное расстояние от города, они с Деном распили бутылочку, и пока сидели за столиком, старуха тихо дремала в машине. Ден Риган пошел разбудить ее и предложить глоток прохладительного, но она сначала вовсе его не узнала, а потом спросила, где они, и стала таращить глаза на пивную и старого пса, который, растянувшись на солнышке, спал у двери. Когда они второй раз сделали привал, она снова заснула и спала, тяжело и шумно дыша, с открытым ртом. Ден помрачнел.
Он пристально посмотрел на старуху и сплюнул.
Пройдясь по дороге туда-сюда, он раскурил трубку и принял решение.
— Не нравится мне ее вид, Джонни, — сказал он хмуро. — Не то я сделал, не то. Сейчас мне ясно — не то.
Теперь он останавливался каждые две мили, чтобы взглянуть, что происходит со старухой, а Джонни, сообразив, что предвкушаемые им развлечения, возможно, не состоятся, тряс ее и бранил. И от раза к разу лицо Дена приобретало все более серьезное и сосредоточенное выражение. И всякий раз он ходил туда-сюда по дороге, сморкаясь и сплевывая в канаву.
— Господи вразуми! — торжественно взывал он. — Только этого мне недоставало. Сып у нее — человек с положением. Он меня в порошок сотрет. И угораздило меня впутаться в семейные дела. Кровь-то, она гуще воды. Нам, Риганам, всегда не везло.
В первом же городке, оказавшемся на их пути, он свернул в полицейский участок и рассказал все начистоту — в своей трактовке.
— Так уж вы скажите судье, что я оказал вам содействие, — достойно заключил он убитым тоном. — Я закону всегда первый друг. И ничего не утаиваю — подрядился за фунт. Случись, она умрет, так, по моему разумению, это будет непреднамеренное убийство. А политикой я никогда не занимался и даже не интересовался. Спросите сержанта Дэли: он меня хорошо знает.
Когда Эбби очнулась, она лежала на больничной койке. Не видя своих вещей, она заметалась, и на ее истошный крик сбежалась толпа убогих старух.
— Тише, тише, тише! — зашамкали они. — Вещи сданы на хранение. Потом ты все получишь.
— Мне они сейчас нужны, — вопила Эбби, силясь сдвинуться с места, меж тем как старухи ее держали. — Пустите меня, воровки поганые! Ночные грабители!
Пустите меня! Ой, режут, режут! Караул!
Наконец к ней привели священника, говорившего по-ирландски, и он сумел ее успокоить. Когда он уходил, она тихо перебирала четки, поверив его обещанию проследить за тем, чтобы ее, несмотря ни на что, похоронили в Аммере. С наступлением сумерек четки выпали из ее отечных рук и она начала что-то бормотать по-ирландски. Сгрудившиеся вокруг очага старухи сочувственно шептались и охали. Из соседней церкви донесся «Ангелюс» молитва к пресвятой богородице. Эбби попыталась приподняться на локте, и голос ее перешел на крик:
— О Майкл Дрискол, муженек мой, добрый мой хранитель и сотоварищ, ты не забыл меня после стольких лет! Долгие годы я жила в разлуке с тобой и вот теперь иду к тебе. Мне пытались помешать, удержать меня среди чужих городских людей, но не могу я без тебя, без всех старых друзей моих. Не уходи, золотце мое! Подожди, укажи мне дорогу… Ох, соседушки мои, надрывалась она, тыча пальцем в темный угол, — это же муж мой, Майкл Дрискол. Вот увидите, он не оставит меня одну, не даст мне заблудиться. Подойдите же ко мне, соседушки, посветите фонарями, чтобы я видела, кто тут со мной. Ведь я всех-то вас знаю, всех различаю. Я ведь только глазами ослабла. Не тревожься, свет мой, душа моя, я иду, иду. После стольких лет, я иду к тебе…
Стоял погожий, залитый солнцем весенний день, когда ее повезли по дороге в Аммеру. Ослепительно — словно мириады мальков — сверкали озера. Потоки солнечных лучей, словно спадая с гигантского мельничного колеса, лились каскадами на горные цепи, на беленые домики и мелкий черношерстый скот, мелькавший среди карликовых полей. Все было так, как рисовалось ей в долгие ночи: похоронная машина остановилась у проулка, ведшего к стоявшему без крыши дому, и Пет с еще более унылым видом, чем обычно, сказал ожидающим соседям:
— Люди, это Эбби, дочь Бетти Хепг, она сдержала слово, и вот вернулась к вам.
Эти тонкости помогают зарабатывать в Telegram от 50 тыс. до 1 млн рублей
Нет, это не реклама курсов по заработку. Вот этого уж точно — хватит! Однако то, что вы прочтёте, когда перейдёте по ссылкам, возможно, окатит вас, как из ведра ледяной водой, перезагрузит и нажмёт те кнопки в голове, которые переведут в режим: “Вот оно!”
Да-да, понимаю, как сложно и страшно начинать что-то новое. Но есть решение!
Ниже блестящий “чек-лист” того, как начать бизнес в Telegram. Это конкретные инструменты, которые вы будете применять и смотреть, как на ваших глазах происходит чудо:
Алгоритм подбора темы канала для заработка
Покупать БУ канал или качать свой?
Какие посты нужно писать в телеграм
Что делать, чтоб дорого продавать рекламу на канале
То, что казалось сложным и невыполнимым, станет очевидным и простым. Чтобы научиться вести канал, продавать, зарабатывать и получать от этого кайф, вам нужно всего-навсего не пропускать тут посты — t.me/raskruti