Дитя третьего круга.

Глава 1. Сделка со смертью.

«О, женщина, – коварство - Твое имя!»                                  

                       “Немного и немало стихотворений о любви”.  Ларс Мольенри.

 Мрак. Тишина и мрак. Все чувства напряжены до предела. Вслушивается в тишину, но ничего. Ничего. Ни звука. Медленно пробирается вперед, каждый шаг невесом, неслышен и легок, словно порхание бабочки. Пустота. Тишина. Неестественно тихо, словно все звуки пожирает, впитывает мрак. Замирает, вглядывается в темноту, но тщетно. Мрак, непроглядный, непостижимый  для него. Даже для него. Тишина…

 Страх? Нет, не может быть, он не может его чувствовать. Уже нет. Все в прошлом. Далеком, забытом, словно кошмар. Тишина. Ровное биение сердца. Медленнее, спокойнее. Тишина. Никого и ничего. Пустота прокрадывается в разум, вытесняя мысли, мешая думать. Все будто бы во сне, нереально, неестественно. Мрак. Не может быть! Лишь тонкая нить радужной оболочки полыхает во тьме ,мертвенно-белым пламенем, он ведь должен хоть что-то видеть! Должен, ведь тьмы не существует для него. Тьма – его вечная спутница, его судьба, его верная подруга. Тьма его сила, его стихия, его жизнь...

 Нет. Пустота, тишина и тьма. Чуждая, холодная и липкая. Пробирается дальше. Хочется сказать хоть слово, закричать, чтобы убедиться в реальности происходящего, что он еще жив. Или нет? Может быть, уже мертв? Обречен, вечно, так вот, скитаться в пустоте, ничего не слыша и не видя? Что ж, если так, то он это заслужил. Да, заслужил, по мнению многих. Многих? Всех! Нет, нет, конечно, не всех, не хочется верить, что и она тоже так считает. Нет, конечно, нет…

 Вдруг вспыхивает свет. Ослепительно-белый, резкий. Едва успевают сузится зрачки, но полыхающий, пульсирующий огонь слишком ярок. Неестественный, враждебный свет. Крик. Крик боли? Кто кричал? Он сам? Нет. Нет, боль забыта. Боль, страх, сомнения, все это осталось там, в прошлом. Далеком, словно снежные перевалы Каэрдана. Забытом, словно сон. Страшный детский сон…  

 Боль. Нарастает, сжимает, словно в тисках виски. Боль. Пред глазами в кромешной тьме пляшут искры, ноги подкашиваются. Всюду боль, уносит, словно волны быстрой реки, той, что в далеких северных горах, ледяная,  боль поглощает, захватывает. Нет! Снова крик…

 Крик ярости. Разрывает тишину, возвращает волю. Он чувствует, что враг рядом, враг напуган, враг в смятении. Чужой страх питает, возвращает самоконтроль, успокаивает и радует. Шипение меча, выскальзывающего из ножен, словно музыка для ушей, шипение стали - шипение змеи. Предельная концентрация…

 Легкий, но в то же время неуловимо быстрый, резкий взмах руки, призывающей высвободиться могущественные древние силы. Силы, чуждые этому миру, как чужд он сам. Чувствует, как рожденная где-то в глубине, призванная извне, пульсирующими волнами она прокатывается по руке, щекочет, покалывает кончики пальцев. Тепло проливается по жилам вместе с кровью. Извивающийся тысячами струек, словно живое существо, сизый дым подобно жалящей змее устремляется во тьму и тишину разрывает крик…

 Крик боли. Чужой боли. Жестокая усмешка на бледных губах. «Tu mortalis hem est tu decedere» (Ты смертен, а значит, ты умрешь). И вновь вспышка, желтый, нестерпимый огонь. Обжигает, уничтожает. Убегающая тень. Мгновение. Лицо, неуловимо знакомое, возможно ли? Нет, прочь все лишнее, холодная решимость, ледяное спокойствие. Погоня…

 Он настигает беглеца, неотвратимо, словно сама смерть. Словно? Нет. Он не смерть. Вот она, «Corvinus regina» (Черная королева), всегда рядом, всегда за его спиной. Ждет, что он оглянется назад, зовет его, жаждет его, но он не оглядывается, никогда. Потому, что знает ее, знает ее слишком хорошо, достаточно хорошо, чтобы бояться. Бояться и не оглядываться. Никогда. Только вперед…

 Боль. Нарастает вновь. Боль? Как, откуда? Смерть рядом. Смерть? Нет, нет, танец с черной королевой будет, конечно, будет, но не так, но не здесь и не сейчас. Смерть подождет. Вперед. Каждый шаг все тяжелее. Страх, чужой страх, он чувствует его. Страх питает, ограждает, словно стена, от поглощающей боли. Боль…

 Ноги наливаются свинцом. Боль. Нет... Нет… Нет! Всегда вперед, не останавливаться. Тяжелое хриплое дыхание. Его? Нет. Не может быть. Его. Точно его, сомнений нет. Боль, словно он сам есть боль, он весь обратился в нее, стремясь прочувствовать ее холодное, словно лед, и жгучее, точно пламя, прикосновение каждой клеткой своего тела. Пропустить боль сквозь себя, чтобы обуздать ее, подчинить. Навсегда. Навсегда…

 Ледяное прикосновение. Смерть за спиной. Ее рука, будто бы на его плече. На тонких, необычайно красивых, но столь же непостижимо жутких губах играет легкая улыбка, ласковая, нежная. Величава и грязна одновременно, черная королева зовет за собой. Приглашает на белый танец. «Albus tripudium in semita fortunum» (Белый танец на дороге судеб). Нет. Нет, нет! Отогнать эти видения. Прочь…

 Прочь и вперед. Цель рядом. Враг тоже ощущает боль. А еще страх. Черная королева ждет и его тоже. Сегодня вновь она потанцует с другим. Не с ним. Нет, только не с ним. Не с ним. Вспышка. На мгновение мелькает лицо. Сомнений нет. Знакомое, почти родное. Ада! Как? Откуда? Лицо в огне. Вспышка…   

 Боль. Нахлынула с новой силой, нет сил противиться ей. Все. Кончено. Боль. Всепоглощающая, не знающая компромиссов. Внезапно мир наваливается со всех сторон, звуки - оглушающие, краски - ослепляющие. Боль…

 Снова тишина. И только боль. Словно всегда была с ним. Стон. Его? Больно. Черная королева берет за руку, поднимает на ноги, легкий поцелуй сковывает льдом пересохшие губы. «Ballare?» (Потанцуем?). Потанцуем… В первый и в последний раз. Лязг стали о каменные плиты. Далекий, словно сквозь пелену сна женский плачь. Песнь боли, страдания и сожалений. Тишина…

***

 - Ада, нет… - простонал лежащий на кровати человек, и молодая девушка, вздрогнув, обратила на него долгий, полный  искреннего сочувствия взгляд.

 - Опять бредит… - пробормотала она чуть слышно, сокрушенно покачав головой, и вернулась к вязанию, искусно вплетая в шерстяной свитер мудреный цветочный узор. Девушка вновь ушла в себя, полностью поглощенная своим занятием, но едва не выронила спицы, когда внезапно услышала полный ледяного спокойствия голос. Голос не самый приятный из всех, что ей довелось слышать в свои неполные двадцать лет.

 - Я не в бреду, женщина. – Сказал человек. Приподнявшись на локте, он пронзал ее взглядом мертвенных бесцветных глаз, таких, словно бы из них выкачали все краски, заменив их пустотой и безразличием. Глаз с узким, почти незаметным зрачком.

 - Я рада, что вам лучше, господин. – Приветливо улыбнулась она, избегая его, полного холодного презрения, взгляда.

 - Рада? Вряд ли. – Нехорошо усмехнулся собеседник, – Сомневаюсь, что такую, как ты, может обрадовать улучшение самочувствия такого, как я.

 - Полно вам, господин, миларь…

- Я не господин, и тем более не милый человек, женщина, ты верно не знаешь…

 - Отчего же? – Мягко, но настойчиво его перебив, улыбнулась она. – Ты считаешь, что ведун не может быть милым человеком?

 - Так считают люди, а иные ставят под сомнение «человек», - собеседник скривил губы и принялся рассматривать помещение, будто бы напрочь забыв об ее присутствии.

 Стены и низкий сводчатый потолок в келье, а комната больше всего напоминала именно монашескую келью, были вымазаны сероватыми белилами не самого высокого качества, а из мебели тут имелись только кровать, на которой он лежал, кресло сиделки, да подсвечник с пятью тускло горящими сальными свечами. Они давали весьма скудное освещение, но других источников света в помещении не было, видимо об окнах архитектор здания толи не озаботился, толи его творение подправили после те, кому требовалось больше интимности.

 «Аскетично, по-монашески» - подумал человек, и вновь обратился к сидящей напротив девушке. - Мне же до этих пустых рассуждений дела нет. Так ты не ответила, женщина, где я?

 - Успокойся, и повремени называть меня женщиной! Алвере. Мое имя Алвере. Так меня и зови. Это, - девушка неопределенно повела рукой в воздухе, - храм милосердной Клементины. Ты тут, почти неделю отдыхаешь. - Продолжила она, не обращая внимания на его скептическую мину, который так и говорил, что милосердие Клементины явно не распространяется на финансовую сторону жизни храма, раз уж в кельях правит такой нездоровый минимализм. - Тебя подле ворот нашли. Уж не знаю, как ты там очутился, но что сам дошел, то вряд ли. Честно скажу, в скверном состоянии ты был, дружочек, потерял полно крови, да и раны были нехорошие. Сначала все подумали, что ты мертв, однако, к счастью, ты вдруг застонал. Подумать только! А ведь совсем холодный был, а тут горяч стал, как печка! Разумеется, мы позаботились о тебе и лечили твои раны травами да молитвами. Удивительно, но ты пришел в себя уж очень скоро. Хотя любой человек на твоем месте помер бы, и все.

 - Так ведь я и не человек, верно? – Буркнул собеседник, а затем будто бы с насмешкой поинтересовался, - Значит, я теперь у вас в долгу? Ну и чем же я могу оплатить хлопоты, доставленные моей скромной персоной твоему храму «Clementia» (Милосердия)… э… Алвере?

 «Не человек? А кто ж ты? Козел, что ли?» - подумала девушка, но вслух произнесла:

 - Ничем, ведун, да и не мой это храм, а милосердной Клементины. Сестры никому не отказывают в помощи и ничего не просят взамен. - Серьезно, чуть с укором сказала она, вглядываясь в его неестественно бледное лицо, покрытое крупными каплями пота. Было в этом странном человеке что-то притягивающее, необычное. «Он должно быть популярен среди девиц, даже многодневная щетина не портит его обаяния, да и напротив, подчеркивает даже» - неожиданно для себя подумала девушка и почувствовала, как кровь приливает к щекам.

 Тонкие черты лица, правильный подбородок, с легкой горбинкой нос, ястребиный взгляд и не по годам поседевшие волосы цвета воронова крыла, ниспадающие на плечи чернено-пепельным каскадом, серебрившиеся словно брызги водопада в тусклом свете свечей. Ведун был бы и вовсе красавцем, если бы его «не подправили» в Ноксвигоре. Изменения, многократно расширяющие способности организма, к сожалению, резко сказывались на внешности: кожа ведунов была необычайно бледной, но не аристократично, а скорее подобной коже мертвеца, и сильно менялись глаза. Странные, завораживающие и отталкивающие одновременно, манящие и ужасающие, безжизненные, тускло-серые глаза, с узкими точками зрачков. Они отличали всех выходцев Ночной цитадели, и стали поводом для рождения сотен легенд и сказок, которыми пугали на ночь непослушных детей крестьяне. Стоит ли говорить, что ни одна легенда и, тем более, ни одна сказка и близко не приближалась к истине и, конечно, не была такой же захватывающей и ужасающей?

 Подчеркивали необычный шарм собеседника и два странных медальона, которые монашки не стали снимать, ибо сквозь бред, в редкие минуты просветлений он отчаянно просил не их трогать. Полные противоположности друг другу: один - облитый лаком небольшой кусочек сосновой коры на толстой шерстяной нити, а второй, вылитый из тускло поблескивающего металла, изображающий свернувшуюся клубком змею с разинутой пастью. «Anguinus’onis» (Змеиный медальон) - знак ведуна, Алвере узнала сразу, о значении второго же, заинтересовавшего ее куда больше, она могла только догадываться.

 - Ох, как благородно… - вывел девушку из раздумий его неприятный, чуть хриплый, сочившийся безграничным сарказмом голос.

«Точно, козел» - Утвердилась во мнении Алвере, а вслух сказала:

 - Не стоит, ведун. Не трать попусту силы, не нужно здесь ощетиниваться аки еж, как делаешь ты, чтобы ответить на, разумеется, несправедливую агрессию внешнего мира, не понимающего и не принимающего тебя, саму благодетель воплоти. Здесь нет тебе врагов, поверь мне, так что расслабься и выздоравливай.

 - Не язви, молодка, - Жалость и сочувствие в ее голосе, кажется рассердили его - я поболе твоего разбираюсь в этих вопросах, и совсем не говорю, что я святоша, отнюдь. Но что ты, скажи на милость, можешь знать об агрессии внешнего мира, Алвере? – Угрюмо спросил человек, криво ухмыльнувшись. - Вы, конечно, не видите ее, эту агрессию и злобу, сидя за стенами своего храма, в котором царят добродетель да любовь ко всем и вся…

 - Я не собираюсь вступать с тобою в дискуссию по поводу несправедливости мироустройства, ведун. – Несколько холодно бросила она, вставая. – А тем более о таких понятиях, как любовь и добродетель. У нас с тобою слишком разные представления о них… Если, конечно, у тебя вообще есть об этом какие-либо представления. Отдыхай, тебе нельзя долго разговаривать. Кстати, спасибо за «молодку», это хоть лучше, чем «женщина», да и более правильно.

 С этими словами Алвере вышла, а ведун, проводив ее взглядом, полным сомнения а, может быть, и сожаления, устало повалился в постель, сохраняя в памяти ее светлые вьющиеся локоны, выбивающиеся из-под коричневой монашеской шапочки, ее красивые голубые глаза, ее белоснежную нежную кожу, ее мягкий, приятный голос. И, конечно, он сохранил в памяти и ее стройное тело, чьи великолепные формы не могло скрыть даже просторное монашеское одеяние, характерное для служительниц Клементины.

 - Алвере… - протянул он, словно пробуя имя на вкус. – Алвере. Ну что ж, возможно стоит прислушаться к твоим словам, монашка.