Диптих

Минги всегда умел давать хорошие советы.

Он смотрел на мир без фильтров и ожиданий, принимал его таким как есть, и прорезал иллюзии словно ледокол. Кто-то находил это смешным, кто-то нелепым. Даже глупым, тем больше, чем дальше осуждающий был от сути вещей.

Минги никогда не обращал на это внимания.

Как мужчина, как альфа, он чётко видел свой путь, и поэтому налетел на собственные чувства словно на грёбаный риф.

Сонхва невозможно было миновать.

Идеальная первая любовь: такой добрый, щепетильный, внимательный... такой изломанный. Его хотелось купать в ласке, обнимать, защищать, и подставлять голову под благодарные поглаживания.

Хороший мальчик.

Минги до остервенения хотелось услышать от него: «Хороший мальчик».

Хуже всего было то, что, во-первых, он безнадёжно опоздал, запнувшись о собственные сомнения. А во-вторых, оказался перед весами, которые не хотел бы увидеть и в страшном сне: дружба или страсть.

Он знал Чон Юнхо как облупленного. Сам оказался бы слепцом, одним из тех, над которыми смеялся, если бы вздумал отрицать: тот же риф сразил корабль его лучшего друга.

И оба они, как последние дураки, не могли и не умели отступать.

У Юнхо появилась привычка нервно кусать пальцы. Он не упустил ни одной возможности стать свидетелем драмы, он крутился рядом. Надеялся.

Минги тоже питал надежду.

Чувствовал вину перед Юнхо, собираясь перехватить его шанс.

Перед Хонджуном, потому что желал, чтобы он так и остался ослеплённым гордостью дураком.

Перед Уёном, потому что мог бы дать ему дельный совет, но молчал или призывал решать самому, как тот чувствует.

И перед Сонхва. Особенно перед Сонхва... но желание дотянуться, желание стать его партнёром, желание оставить на этой шее, над родинкой, чуть левее, свою метку — все эти желания перевешивали с треском.

Минги ждал.

Когда грянул распад с Хонджуном, и все метались, он ждал.

Когда понеслась карусель с Уёном, он балансировал. И ждал.

Когда рухнуло вообще всё, он впервые сделал шаг вперёд. И снова остановился. Терпеливо, скромно, не отступая, но и не делая больше, чем стал бы хороший друг. Заботливый младший.

Он мог стирать руки в кровь, представляя, как нажимает большими пальцами на ямочки над ягодицами, как скользит губами по напряжённому загривку, засаживая до самого основания, пока не начнёт набухать узел... Но это оставалось между ним и ним.

Пока Сонхва не потянулся к нему сам.

Риф? Минги нарвался на полноценный утёс, и его разнесло в щепки.

— Хён, хватит столько пить, — из бутылок можно собрать целый орган.

— Почему? — на Сонхва один халат, чертовски короткий халат, и Минги не может отвести взгляда от сухих щиколоток, рельефных икр и тонкой кожи под коленями. До смерти хочется попробовать её на вкус.

— Потому что мне больно тебя таким видеть. И не только мне. Да и разве ты сам хотел бы стать пьяницей? Сам же знаешь, как тяжело лечится алкоголизм у омег. Конечно, — Минги взял корзину для мусора и сгрёб бутылки туда, — только тебе решать.

— Минги-я, — обращение похоже на тающий во рту шоколад, — как давно ты меня хочешь?

А вот вопрос врубается в него, как топор в спину, ровно между лопаток.

— Хён, я...

— Тс-с-с, — Сонхва выпил ровно столько, чтобы тёмные глаза влажно блестели, но движения остались безупречно точными. Его палец медленно скользит по губам, и Минги сглатывает. — Только ответы. Как давно?

— Года два, ещё когда... — он махнул рукой, не желая произносить то, что причинит боль.

— О. А я думал, что хорошо справлялся. Прости, — Сонхва посмотрел на бокал, вздохнул и вылил остаток в раковину. — Меня ещё не отпустило, Минги-я.

— Я знаю, — почему-то Минги было трудно дышать.

— Неясно, отпустит ли вообще и...

— Хён, — Минги опустил корзину, сжал его плечи, развернув к себе. — Я согласен ждать у твоих ног хоть до конца жизни. Я...

— Тс-с-с, — на этот раз палец надавил уже на его губы. — Не обещай. Давай... давай просто попробуем, а?

— Моя принцесса обижается, когда я его так называю. Ему милее "хён", но мне так нравится тот, кто прячется за этой ролью, — Минги страшно пьян, даже не может сидеть ровно. — Прости меня, Юю.

Юнхо знает Минги почти полжизни и давно бросил попытки спорить о взглядах.

Тот уверен, что видит реальность без примесей, и эта вера порой жестока.

Как и нежелание молчать.

Принцесса... Юнхо не видел в Сонхва никакой принцессы.

Роль? Скорее обязательства, которые Сонхва порой нёс как крест на Голгофу.

А теперь распятым себя чувствует Юнхо.

Он ждал, и ждал, и надеялся, и любил, и мечтал, и всегда протягивал руки, и всегда оставался на стороне Сонхва. Хёна. Он верил...

— Правда, прости, — Минги ловит его запястье. Смотрит перед собой, сведя брови, как трагическая маска. — Я всё знаю. Всё знал. Но... я тоже живой. Я чувствую. Я так... Юю, я так влюбился. Это страшно.

Юнхо хочется улететь отсюда, туда, на показ, и ворваться в номер Сонхва. Хочется кричать, хочется обвить его ноги, прижаться щекой к бедру и говорить, говорить, захлёбываясь, теряя слова. Рассказывать, умолять, что угодно, только бы тот посмотрел и на него тоже.

Он думает о Париже. Вспоминает, как они шатались вместе по вечерним улицам совсем одни, ели блинчики после показов, и не могли остановиться, совершенно совращённые взбитыми сливками и шоколадом. Сонхва, обычно чистюля до мозга костей, облизывал пальцы, смеялся, смущаясь под его взглядом.

А Юнхо потом полночи торчал в душе, рискуя доиграться до невралгии, потому что представлял эти губы совсем не на блинчиках, чёрт их дери, и совсем не в сливках.

— Мне тебя не за что прощать, Минги. Перестань.

— Мне нравится Юю, — Сонхва лежит на нём и смотрит на город, поверх бортика бассейна на крыше. Качает плавучую корзинку с клубникой. Его волосы словно впитывают все оттенки подсветки, переливаясь как неоновые волокна.

— Что? — Минги мгновенно проваливается куда-то.

Всё летит и летит в ожидании ответа.

— Мне кажется, я влюбился в него, — Сонхва поворачивается, кладёт подбородок на сплетённые пальцы. — Тс-с-с, Минги-я, — тянется и нежно гладит его по лицу. — Я не хочу расставаться с тобой. Без тебя страшно, знаешь? Пусто.

Минги медленно выдыхает.

— Но когда Юю входит в комнату, день становится ярче. И его запах... знаешь, я впервые чувствую ваш запах, запах альфы. Он так манит, что хочется тереться всем телом, хочется, чтобы был такой парфюм. Раньше я не понимал. Так странно.

Минги прикрывает глаза.

Они оба знают, что это значит. Все знают. Всегда есть выбор и Выбор, и в их раскладе... он действительно забрал не свой билет.

Это больно.

Без фильтров, без ожиданий... и без надежды, да?

— Минги-я, может попробуем?

Всё это совершенно не так, как Минги себе представлял. Реальность душная, яркая. Ему тяжело сразу под двумя телами, его член ноет, а яйца вот-вот лопнут.

В его мире было немыслимо целовать другого альфу. Но Юнхо это... он не может отнести его в удобную категорию, отделиться и не вдыхать его запах, дразнящий и освежающий.

Не может не думать о его приоткрытых в стоне губах, дрожащих ресницах, низком шёпоте. Влажном звуке, с которым он целует плечи Сонхва.

Тот весь покрыт потом. Капли слетают с кончиков слегка растрепавшихся волос, стекают по коже. Блеск делает её цвет ещё богаче, темнее, манит собрать влагу губами.

Минги тяжело сглатывает, одёргивает себя как строптивого пса: не время.

Тонкие пальцы обнимают его член, давят на вены, прижимают к другому. И он мычит, тщетно пытаясь сохранить лицо, нет, маску сильного...

Губы Юнхо похожи на губы Сонхва: крупные, сухие, горячие. Он уже не уверен, кто из них двоих его целует, только ловит их, отвечает, тянется.

Юнхо толкается в Сонхва, и тот проезжается по Минги, сбивается с ритма движений.

Это дразнит.

Это сводит с ума.

Запах Сонхва словно сладкое марево, и обоих альф ведёт. Они трутся об него, трахают, покрывают тело укусами.

Сонхва низко стонет, когда к члену добавляются пальцы, тянут, хлюпая смазкой.

Он просил не... но сейчас готов проглотить собственные слова. От одной мысли, к чему всё идёт, у него пересыхает во рту.

Юнхо рассыпается от нежности и неутолимой жажды. Он цепко держит Сонхва, поглаживая тазовые косточки. Дышит им. Кусает, почти не веря, что сбылось, что это не очередной жаркий сон, после которого он не знает, куда себя деть.

Он благодарен Минги до слёз, и эта благодарность раскрывает, раскручивает его желание, тянет прикоснуться, прижаться губами к губам.

Его потряхивает, когда Минги вставляет в Сонхва пальцы, цепляя его член. Особенно горячо проезжаться по ним при каждом толчке.

Юнхо кончает первым, плавно выходит, уступая. И Минги со стоном опрокидывает Сонхва, врубается в него до вскриков.

Юнхо не знает, почему, но потягивает руку и пережимает основание члена.

— Ю... мать твою... ах... убери! Юю! — молит Сонхва.

Его причитания сводят Минги с ума. Ему кажется, что он просто умрёт, если не присвоит себе каждую клеточку. Оргазм такой сильный, что перед глазами темнеет, а виски сдавливает короткой болью.

— Ах... вы оба...

Сонхва дрожит. По его вискам текут слёзы, а член всё ещё напряжён. Как и всё его тело, каждая жила словно струна на прекрасном инструменте.

Юнхо наклоняется к нему, не дожидаясь, пока узел Минги спадёт и он сможет выйти. Обхватывает головку губами, скользит и отпускает пальцы.

Сонхва кончает всего через пару минут, его стон смешивается со стоном Минги, по которому ударяет остаточным удовольствием от сжавшихся мышц.

Юнхо облизывает губы, не сводя с них взгляда.

Жажда гложет его ещё больше.