Диффузная идентичность и кПТСР/ПОЛ.

На самом деле я много лет уже думаю про взаимосвязь идентичности, личности, посттравматических состояний (травмы) и расстройств личности. Смущает и сбивает с толку огромное количество определений, порой противоположных друг другу, отсутствие единых определений личности, травмы, и в общем, всего подряд. Даже диффузную идентичность Джеймс Марсия, автор термина, и Отто Кернберг — понимают по разному.

Авторы TFP дают такое определение личности, под которое запросто попадает определение психики, в пограничном уровне организации личности (ПОЛ) и диагнозе ПРЛ, их сходстве и различиях, немудрено запутаться. Что такое Я (Эго), чем оно отличается от эго-состояния и наблюдающего Эго, и какое это я (Эго) именно — I, Me или Self — тоже большой вопрос.

Тем не менее у меня, по мере рефлексии и прочтения всякого и разного начинает таки складываться картинка, вовсе не претендующая на объективную истину, но, которая тем не менее кажется мне связной и нравится. Поделюсь-ка я ей, пожалуй.

Итак, дано. Рождается у нас ребеночек. Он, конечно, уже не белый лист, он какой-то, у него есть определенные предрасположенности, генетика, организация нервной системы, опыт эмбрионального развития, но ему еще очень и очень многому предстоит научиться и он родился в определенной среде. То что у этого ребеночка расположено между ушей, и не только, то что имеет отношение к его нервной системе —как бессознательные совершенно штуки, типа управления сердцебиением или пищеварением, поддержание равновесия, так и чувства и переживания, способность запоминать, память кратковременная и долговременная, функция внимания — это психика.

И дальше ребеночку как-то начинают отражать мир, в основном, его родители, но и не только, чем дальше тем сложнее. Он учится языку, ходить на горшок, улыбаться и читать. А еще он получает знания про то, как устроен мир, как устроено его ближайшее окружение — и, собственно, кто он такой. Хороший мальчик или плохой мальчик, что с ним можно сделать, беззащитный он или нет, русский, мексиканец или индус (и что это значит), и много много много чего еще.

И вот это, изначально привнесенное знание о себе становится такой первичной идентичностью ребенка. Она всегда приходит снаружи и сопровождается оценкой и эмоцией. То есть идентичность — это такая часть психического материала, которая имеет некий маркер принадлежности: это я, это про меня, ну а так как любая когниция сопровождается еще и эмоцией, то еще и аффективный маркер — когда я такой — я хороший, когда эдакий — не очень.

Интегративные способности психики, то есть способности выдерживать когнитивную сложность, амбивалентность, неоднозначность у маленьких детей еще довольно слабы, поэтому деление “хороший” - “плохой” довольно долго являются определяющими для них. Следовательно ведущей потребностью будет “оставаться хорошим” и поддерживать “хорошую” идентичность, “хорошие” переживания. 

Лишь по мере взросления, в ходе прохождения кризисов развития, появляется способность выдерживать, как говорят последователи теории объектных отношений, амбивалентность объекта, собственную неоднозначность, неоднозначность и сложность родителей и мира вокруг. 

Тем не менее задача “остаться хорошим”, позитивно переживать себя - сохраняется и у взрослых людей, атака на идентичность переживается крайне болезненно.

Но что же такое тогда «Я»? Что такое личность? В чем разница?

Я полагаю, что в ходе все возрастающего когнитивного усложнения, глубокого обучения сложнейшей нейросети, которой является наш мозг, именно на основе вот этой вот формирующейся идентичности, в какой-то момент развивается способность к самоосознанию, самонаблюдению, самоконтролю, саморефлексии, вполне возможно, как развитие функции внимания. И эта функция и есть то, что мы называем Я, Эго. Поддерживать ощущение собственной непрерывности и целостности — тоже, в общем-то, его забота.

В дальнейшем именно эта функция начинает заниматься самооценкой и самопостроением, отделяя из своей идентичности нечто, что «не мое», «не про меня» или присваивая себе новое, например на основе уже своих же потребностей и интересов. Я хочу ездить верхом, я иду учиться ездить верхом, я — лошадник, я — всадник. И это мне не мама-папа про меня сказали, это я сам себя таким сделал.

Разрешение конфликтов (или неспособность их разрешить) между той идентичностью, которая мне в наследство от родителей и мира вокруг досталась - и той, что я сам себе придумал, между разными эго-состояниями - тоже зона ответственности этой функции. В частности, именно на нее мы можем и должны опираться, используя множество техник, направленных на поиск и присвоение себе диссоциированного материала, на синтез и интеграцию, на разрешение внутреннего конфликта между частями.

Тогда эта функция может быть соотнесена с Джеймсовским I, а идентичность — с Me. Self же мы можем назвать то, как именно это конкретное I+Me воплощается в жизнь, проявляется и предъявляется, собственно, то что доступно внешнему наблюдателю. Ну и чтоб добить всю терминологию: тогда личность — это I+Mе+Self.

Ну и, собственно, если ребеночку повезло, и он растет в таких условиях, что его идентичность первоначально формируется без каких бы то ни было жестких противоречий, аффекты, с которыми он встречается, удобоваримы, или окружающие взрослые помогают их переварить, никакой особой когнитивной сложности и противоречий нет. Его идентичность становится здоровой взрослой внутренне связной идентичностью, способной к удержанию довольно противоречивых знаний о себе и о мире. Вспомним Райли из второй Головоломки.

Совсем другое дело, если это не так, и ребенку приходится сталкиваться с информацией о себе или значимых близких, которую нельзя уложить в голове некоторым непротиворечивым способом, либо же он регулярно сталкивается с аффектами такой силы, с которыми справиться самостоятельно не может, а близкие не помогают в достаточной степени.

Как примеры — двойные послания, вот уж штука, от которой и взрослые люди порой чувствуют себя не в своей тарелке и несколько сходят с ума. Например, папа говорит «ты моя любимая дочка», обнимает — и лезет под юбку. Мама, источник заботы и любви, то правда источник заботы и любви, то орет и хватается за ремень, причем не имеет никакого значения, что именно ты делаешь и как ты себя ведешь — все зависит от ее состояния, приспособиться невозможно.

Тут еще и насилие идет комплектом.

Человек в одном предложении сочетает нечто максимально заботливое и максимально токсичное. Твое мнение спрашивают, внимательно его выслушивают — а потом поступают ровно вопреки нему. Папа говорит что нет, он не обиделся на тебя — и замолкает, поджав губы, отворачивается.

Или неглект. Ты вот он, вроде есть, вот вроде ребенок, вот у тебя папа-мама, и ты их любимый ребенок, вроде, не пьют, не бьют — но при этом тебя как бы и нет. На тебя не обращают внимания, твои желания не имеют значения, большой вопрос - а ты вообще тогда существуешь?

Или нарциссическая травма, когда любят вроде тебя, а вроде и не тебя, а кого-то, на кого тебе надо изо всех сил стараться быть похожим, максимально хорошего, успешного, талантливого не-тебя. А тебя за любое несоответствие вот этому не-тебе наказывают.

Психика сталкивается с тем, что в одном кусочке информации, который она получает, содержится две взаимоисключающие истории, два противоположных полюса. Можно быть «хорошим», можно «плохим», можно выучить, при каких условиях люди становятся плохими или хорошими, но невозможно приспособиться к хаосу, к вечной неопределенности.

И тогда хороший способ выжить, таки приспособиться — это расщепиться. Раздробить свою идентичность — на множество разных, в той или иной степени связанных друг с другом, несущих разные функции, в разной степени осознаваемых.

Тут стоит оговориться, что содержимое идентичности, то, что себе присвоено и размечено, это не только какое-то когнитивное знание о себе, картина себя, но и соответствующий способ жить, соответствующие поведенческие паттерны, и даже способы переживать себя. 

В норме ребенок усваивает какие-то кусочки знаний о себе, правил поведения, связывает это с определенными чувствами в разных ситуациях, потом это связывается в единую картинку, потом картинка еще и еще усложняется, дополняется как “снаружи”, так и “изнутри”, но все-таки эта картина, оставаясь одной и связанной, до определенной степени дискретна и ситуативно обусловлена.

Что я не задумываясь делаю, когда ко мне приходят гости? Мечу содержимое холодильника и кладовой на стол, или лишь спрашиваю, будет ли гость чаю? Разуваюсь ли я, входя в дом? Это может быть культурно-обусловленно, наученно, вот, например, знаменитое “кавказское гостеприимство”, это может быть историей моего личного опыта и выбора.

Я как родитель, как преподаватель и как хозяйка кошек — это три довольно разных меня. Некоторая степень дискретности - норма и для здоровой психики, здоровой идентичности. И то, через что именно я предъявляюсь, через какой мой внутренний комплекс поведенческих паттернов, знаний о себе, переживаний, воспоминаний - через какую часть своей идентичности сейчас - называется эго-состоянием.

Думаю, его можно обозначить как I+Me’, I+Me”...

Очень похоже, что этим состояниям соответствует то, что в психодраме называется роли, в других направлениях мы можем называть это "частями личности", внутренними частями, Ребенками, мамами и иже с ними.

И тем не менее в норме мы плавно перетекаем из состояния в состояния, практически не замечая барьеров между ними, мы волевым усилием I(Я) можем выбрать тот специфический способ реакции, который считаем наиболее подходящим к ситуации, можем остановиться, подумать - обработать поступающую информацию, поискать новое решение, помним про разные аспекты себя и своего опыта. I(Я) в норме мыслю и переживаю себя по большей части непрерывно, непротиворечиво и положительно, и более-менее адаптивно и единообразно проявляюсь в мир.

В случае же ненормального развития идентичность остается диффузной, дискретной, поскольку связать невероятно противоречивые и/или взаимоисключающие куски опыта, заряженные интенсивным негативным аффектом ребенку оказывается невозможно. Еще бывает что при столкновении с множественной сверхинтенсивной травмой во взрослом возрасте (война, плен, пытки, сексуальное насилие комплектом в течении длительного времени) так же происходит травматический раскол уже сформированной к этому времени здоровой идентичности и диссоциация множественного травматического опыта. 

Биологически это опосредовано работой таламуса при сильном стрессе, который останавливает прохождение информации в кору, туда, где она могла бы быть переработана и связана. Помочь переработать и связать эту информацию силы собственного детского Эго не хватает, а среда вместо того чтобы быть поддерживающей и контейнирующей - искажена, хаотична и/или враждебна.

И тогда в случае раздробленной, диффузной идентичности, эго-состояния, которые у нас возникают, становятся сильно диссоциированными. Части идентичности практически не связаны между собой, содержат взаимоисключающий и аффективно заряженный опыт, между ними могут лежать как амнестические барьеры (вообще про такого себя не помню), так и другие защитные, полные тяжелых чувств стыда и ужаса: стыжусь такого себя, боюсь такого себя, отрицаю такого себя, проецирую такого себя вовне.  

То есть, не только не появляется связность различных частей опыта, а усиливается, вплоть до полной амнезии, их изолированность.

Переключение между этими сильно диссоциированными эго-состояниями (и заключенными в них поведенческими паттернами, аффектами, убеждениями, системой представлений о себе и мире) в значительно большей степени обусловлено ситуацией (триггером), нежели волевым усилием центральной Эго-функции I(Я), поскольку она также оказывается ослаблена. 

Я писала, что I(Я), похоже развивается в какой-то степени на основе идентичности. Но в случае ненормального развития идентичность оказывается дискретна и разбита на довольно большие “куски”, и, похоже, для каждого отдельного значительного куска может формироваться отдельное Я', осуществляющее примерно те же функции (само)наблюдения, (само)контроля, (само)рефлексии для данного состояния, набора знаний о себе, мире, поведенческих паттернов, аффектов. В случае тяжелого ДРИ - диссоциативного расстройства идентичности - может возникнуть и отдельное от остальных частей личности самоосознание, имеющее свое имя, пол, систему убеждений и ценностей.

В таком случае способность человека творчески адаптироваться к среде сильно страдает, так как из каждой отдельной такой части ему оказываются недоступны значительные кластеры его другого опыта, его другие поведенческие паттерны и т.п. Плюс к этому, зачастую он находится в состоянии тяжелого внутреннего конфликта и подавляет значительный объем тяжелых эмоций.

Личность человека тогда мы можем схематически обозначить не более менее связной суммой I+Me+Self, а довольно специфическим расколотым набором из (I’+Mе’+Self’)+( I”+Mе”+Self”)-( I”’+Mе”’+Self”’)+/-....=I?+Me?+Self?

Я ставлю здесь знаки довольно условно, имея в виду, что способ предъявления себя у разных частей будет ограничен их частью идентичности, Self’ и Self”’ (способы воплощаться в жизни, в среде, то что доступно внешнему наблюдателю) могут быть диаметрально противоположными, как и транслируемые ценности и смыслы, какие-то “части” могут объединяться в борьбе против других “частей”, и вытеснять их.

У нас не в полной мере формируется центральная Эго-функция, общее для всех состояний I(Я), у меня есть подозрение что в особо тяжелых случаях оно не формируется вообще. В любом случае его способность замечать и осознавать себя, свои разные состояния, связывать и использовать разные части опыта, а также переключаться между ними, оказывается очень ослабленной. А если допустить, что одна из важнейших функций I(Я) вдобавок - это регуляция аффекта , то мы закономерно видим еще картину эмоциональной дисрегуляции.

В целом, вместо некоторой здоровой личности, имеющей связную непрерывную идентичность, мы видим тогда набор из в большей или меньшей степени самостоятельных частей личности (диссоциативных эго-состояний, альтеров по Полсен), по разному относящихся не только к миру вокруг но и друг ко другу, конфликтующих и вытесняющих друг друга, диффузную идентичность. 

Естественно, страдает способность такого человека в большей степени реалистично оценивать происходящее с ним (тестировать реальность), строить отношения, правдоподобно прогнозировать будущее - если мы исполняем это все лишь из одной части себя, не учитывая другие, которые, вдобавок, в любой момент могут вторгнуться и “перехватить место у руля” под воздействием триггера - неудивительно, что так и происходит. 

По сути вот мы и имеем расстройство личности. Какое именно, какой степени тяжести - будет зависеть уже от темперамента человека, в чем он был одобрен, а в чем застыжен и какая конфигурация этих частей и их отношений друг с другом будет в его случае. 

Или все-таки это кПТСР? Или ПРЛ?

И есть ли разница?

Как по мне она и есть - и при этом в целом она не принципиальна. 

Если исходить из этой моей модели, в основе расстройств лежит диффузная, фрагментарная идентичность. Не дает собрать эти фрагменты в единое связное целое структурная диссоциация, преодолеть которую ребенок, а в будущем и взрослый не может в силу нехватки ресурсов. Структурная диссоциация является прямым следствием травмы - неспособности психики интегрировать когнитивный, аффективный и сенсорный опыт в силу его неразрешимой амбивалентности и объема аффекта. 

Если отойти от понимания травмы именно как события, например, угрожающего жизни, а сосредоточиться на том, что происходит с психикой - снимается противоречие, приводящее, например, к вечным спорам считать ли ПРЛ постртравматическим расстройством или не считать. 90% пограничников имели в своем опыте раннюю детскую травму (понимаемую как событие), но что делать с оставшимися 10%?

Травмой может стать для человека увольнение с работы - если оно разрушает его картину мира, его идентичность и представления о себе и вызывает аффект такой силы, с каким человек не способен самостоятельно справиться. Родители могут быть вполне любящими и заботливыми, не пить и не бить, но сами находиться в таких обстоятельствах, что их проявления с ребенком будут исключительно хаотичными и непредсказуемыми. Ребенок может родиться высокочувствительным и требующим много внимания, которое оказывается невозможно дать в достаточной мере, а может спокойным и флегматичным. 

Важно не что именно случилось - важно, что человек не смог “это у себя в голове уложить”, совместить края полярностей, приспособиться непротиворечиво - и дальше мы имеем дело с посттравматикой, а именно:

При подобной расколотости создаются диссоциированные эго-состояния, заряженные интенсивными аффектами, и жесткая полярность “хороший”/”плохой”, не позволяющая выдерживать амбивалентность себя и мира. Это приводит к таким защитам как постоянная идеализация/обесценивание, всемогущий контроль, проективная идентификация и т.п. 

Что еще? Способность адекватно оценивать происходящее с нами (тестировать реальность), а также способность регулировать аффект серьезно страдает. Страдает способность строить теплые, здоровые близкие отношения, в первую очередь - с самим собой. Когда внутри война - сложно чувствовать себя хорошо, отсутствие сильного центрального I(Я), диффузная идентичность и диссоциированные эго-состояния приводят к нестабильному образу себя, ощущению опустошенности. Мы видим симптомы кПТСР.

И одновременно все это соответствует тому, что заметивший и описавший это явление Кернберг, великий и могучий, назвал пограничным уровнем организации личности.

На спектре же пограничной организации личности могут лежать определенные группы симптомов, которые можно собрать в какой-то кластер и назвать “пограничное расстройство личности”, или “шизоаффективное расстройство личности”, или “нарциссическое расстройство личности” или как-то еще. 

Я полагаю, что эти группы симптомов и степень их тяжести будут также зависеть от степени диссоциации, которая может быть разной - от полной, с полной амнезией и развитием самосознания у различных частей, до частичной, очень близкой к норме. От темперамента человека и его личной устойчивости, развитости его интеллекта, уровня его образования, имевшейся у него системы поддержки, той конфигурации травматического опыта который он испытал. И даже от прочитанных в детстве книг. Короче, от черта в ступе.

А то, что Кернберг называет расщеплением вполне соответствует структурной диссоциации, про которую писал Онно ван дер Харт. Мы можем предположить, что те части I’+Mе’+Self’, идентичности которых присвоен “хороший” маркер формируют Внешне Нормальную Личность, через которую такой человек и будет в максимальной степени предъявляться в мир. Можно предположить также, что в основе ВНЛ лежит максимально большой и консолидированный, связный и непрерывный кусок идентичности, являющийся вдобавок социально/семейно одобряемым, “хорошим” (хотя как по мне скорее хорошим-для-других, удобным).

Те же части, в идентичности которых изгоняется негативный аффект, и которым присваивается маркер “плохой” - формируют Аффективные Личности. Эти части, как правило, подавлены и максимально скрыты, что от себя, что от других, но стремятся проявиться и периодически проявляются то в поведенческих актах, то в телесных симптомах, то в сопротивлении “генеральной линии” ВНЛ, то во флэшбэках, то как-нибудь еще.

ВНЛ и АЛ, а и тех и тех может быть несколько, совершают то, что ван дер Харт называет “маневрами избегания”, с одной стороны отщепленный и диссоциированный материал стремиться к консолидации, с другой одни части могут считать другие части пугающими, постыдными, вредными, всячески отрицать их существование или стремиться избавиться от них. Для исцеления нужна интеграция частей.

На представлении о том, что в нашей психике находится множество диссоциированных частей, исполняющих разные функции (изгнанники, менеджеры, пожарные), также строится IFS, терапия внутренних семейных систем. Взгляд этой травмаинформированной модели предполагает, что отношения между частями такие же, как в дисфункциональной семье, задача терапевта - сделать эти отношения более функциональными и наладить связи между частями. 

В IFS существует понятие Селф, отличное от того, которое использую я, в моей конфигурации оно скорее соответствует I(Я), центральной Эго-функции, из которой становится возможным наблюдение за частями, а в дальнейшем контакт с ними, налаживание отношений между ними и интеграция. 

Но в целом монополии на термин “часть” или “эго-состояние” нет ни у кого, представление о какой-то внутренней множественности и неоднородности человека есть во многих и многих терапевтических школах, так же как и идея о том, что снятие конфликта между частями приносит клиенту облегчение.

Но, собственно, каков вывод из этого всего и зачем я вообще написала километры этого текста?

Выводы в том, что для меня из этого следует, что именно должен знать и уметь травматерапевт, и на что должны быть обращены основные фокусы внимания в работе.

Итак, при кПТСР/ПРЛ/ПОЛ/расстройствах личности/ДРИ - не особо важно какой именно стоит диагноз у клиента и стоит ли - нас в первую очередь должна интересовать диссоциация и стоящие за ней феномены. И, наоборот, наблюдая диссоциативные симптомы у клиента, мы можем предположить стоящую за ними посттравматику. 

И тогда какого рода помощь будет эффективной для таких клиентов, куда должно быть особенно обращено внимание терапевта? Логично, что на интеграцию не связанных частей, на восстановление контакта между частями, на объединение разрозненных частей идентичности в единое целое. 

Даже само по себе перепроживание травматического опыта, его переработка нужна нам не сама по себе, а потому что без этого окажется невозможным восстановить целостность личности, “протолкнуть в кору” застрявшие куски информации, объединить части в единое целое. 

Но мы будем сталкиваться с рядом сложностей, каждая из которых требует отдельного внимания и подготовки.

Например. Как правило, клиенты с тяжелой посттравматикой в момент обращения к терапевту нуждаются в чем угодно кроме обращения к своему тяжелому опыту и переработке травматического опыта. И даже обнаруживать в себе какие-то внутренние конфликты и договариваться с самими собой они могут очень ограниченно - кругом пожар, значимые для них отношения в огне, поддержки категорически не хватает. Посттравматические состояния/расстройства личности часто коморбидны депрессиям, тревожным расстройствам, расстройствам пищевого поведения, зависимостям. Помощь нужна здесь-и-сейчас про то что здесь-и-сейчас. И эта помощь про обретение ресурса.

И терапевту стоит быть готовым к сотрудничеству с другими специалистами, и стоит иметь контакты хорошего профессионального психиатра под рукой. Стоит быть готовым к тому, что в своем контрпереносе придется не раз столкнуться с затапливающим чувством отчаяния и бессилия - и правда, у клиента такая тяжелая ситуация, и сейчас, и была всю жизнь, и опереться-то не на кого. Тут очень поможет помнить, что, скорее всего, это переносные чувства. Ваш клиент выжил, он к вам пришел, у него откуда-то даже есть деньги к вам обратиться. Стоит быть готовым к не самым привычным для терапевта действиям - быть нейтральным доброжелательным наблюдателем недостаточно. Онно ван дер Харт приводит длинный список навыков, которые могут отсутствовать у клиентов, и в их числе навыки саморегуляции, баланса работы и отдыха, регуляции эмоций, релаксации, развитие словаря для выражения собственных чувств и ощущений, навыки ментализации, способность к эмпатии…

И терапевту на первых стадиях терапии (а порой в течении всей терапии) придется занимать, в том числе, роль учителя и наставника для клиента для того, что бы помочь ему овладеть этими навыками. И это то очень сложное место, где требуется особенная осторожность для того, чтобы с одной стороны помочь клиенту этими навыками овладеть, а с другой не попасть в роль “причинятеля добра”, насильственной фигуры.

Дальше. Мы помним, что диссоциированные эго-состояния, “части”, на которые разбивается психика, обладают собственными ценностями и убеждениями, способами действовать, порой взаимоисключающими, противоположными, Вдобавок, они находятся в отношениях взаимного избегания и в взаимной конкуренции, оставаясь при этом частями одной психики, заключая в себе личностный материал одного человека. 

Здесь я не могу не вспомнить дилемму заключенного. Пока “узники” конкурируют, подставляя друг-друга - они занимают наиболее выигрышную позицию для самих себя. Но система - человек, его личность - проигрывает. Единственный способ выиграть-как-системе - договориться о сотрудничестве - а части будут этому сопротивляться, и тем сильнее, чем сильнее диссоциация. 

Здесь мы, кстати, можем видеть, что для каждой отдельной конфликтующей, конкурирующей части позитивно отмаркировано ее содержимое, и негативно - содержимое части соперника.

Для той (I’+Me’+Self’), которую мы можем назвать ВНЛ, та (I"+Me”+Self”), которую мы можем назвать АЛ враждебна, вытеснение ее и избегание ее позволяет не соприкасаться с интенсивными чувствами стыда, ужаса, отчаяния и т.п., а “прорывы” АЛ и действия совершенные под ее управлением оцениваются как вредные и провальные (что часто именно так и бывает). И, наоборот, для АЛ маневры ВНЛ зачастую напоминают те, которые использовались насильственными фигурами из прошлого - бесконечная (само)критика, (само)стыжение, (само)подавление, (само)изгнание и т.п. Логично при этом, что каждая часть ни хороша, ни плоха, точнее обе обладают таким опытом, который в одних ситуациях полезен, в других нет. Но дойти в терапии до места, где будет признана амбивалентность частей и может быть “налажена коммуникация” между ними - уже прорыв.

И эту идею об амбивалентности частей и том, что в каждой из них может быть заключена какая-то важная для личности история и важный навык терапевту стоит держать в голове. 

Далее. Собственно, меня интересует вопрос - а, собственно, из какого места мы можем заметить эти части? И является ли это место тем, что называется у ван дер Харта ВНЛ?

Как по мне - нет. Какой бы способ работы с частями мы не избрали - практически во всех из них появляется то состояние, из которого мы можем наблюдать себя не вовлекаясь эмоционально, находясь в состоянии спокойствия и заинтересованности, не занимая сторону конфликта. Не всегда удается просто попасть в это место с клиентом, и каждое известное мне направление использует свою технику для этого. Например, в психодраме это “зеркало”, в IFS уже упомянутое Сэлф, где-то это состояние не называется напрямую, но мы предлагаем клиенту создать какое-то пространство для частей и наблюдать за ними “как бы со стороны”. В телесных подходах мы предлагаем замечать процессы, ассоциированные с частями, в своем теле. Это состояние также часто называется мета-позицией. 

По сути мы этим а) создаем некоторое измененное состояние сознание б) опираемся на то самое ослабленное I (как функцию внимания), и, кстати, тренируем и усиляем его. 

И именно из этого места и из этого состояния, становиться возможно получить доступ к диссоциированному материалу, включающему аффект, и переработать его. А также “присоединить” себе отколотую часть идентичности, отделить свое от чужого, в общем, запустить процесс интеграции.

Травматерапевту невероятно важно не забывать в своей работе про тело. Некоторые АЛ и заключенный в них опыт - бессловесны. В силу ли того, что они появились еще в довербальный период, или в силу того, что травма бессловесна сама по себе, зоны речи блокируются при остром стрессе. Поэтому получить доступ к некоторым частям идентичности, к некоторым аффектам мы можем только через тело, только через внимание к телесным феноменам сохраняя контакт и связь с клиентом, когда он начинает касаться своего травматического опыта. 

Я много еще могу говорить про тело, про то, какой это чудесный контейнер, как мы можем опираться на него в поддержании мета-позиции и окна толерантности, но, вообще, я придумала и сделала про это целый курс, который снова запускаю осенью. Напишу тут про это позже.

Пока лишь скажу, что многое еще могу написать про работу травматерапевта и ее специфику, но статья и так получилась слишком длинной - а планировалось две странички ворда ))

Поэтому ограничусь тем, что с моей сундучей точки зрения, травматерапевт должен обладать основами понимания того, что происходит с человеком при диссоциации (я здесь очень подробно расписала свой взгляд на это), обладать собственной устойчивостью к сильным аффектам и умением обращаться с переносными феноменами, держать четкие, но не слишком жесткие границы. Мочь исследовать что происходит в его далеко не идеальных отношениях с клиентом здесь-и-сейчас, а не прятаться за любые маски. Помнить, что он при всем этом, не мастер, которому надо "починить" сломаного другого, не заместитель мамы в любом смысле - а человек в контакте с другим человеком, со своими сильными местами и ограничениями. Понимать, примерно в каком месте терапии он сейчас находится с клиентом, обладать знаниями что делать, если клиент в середине сессии попадает в состояние гипервозбуждения и захваченности аффектом, уметь стыковать знания из разных подходов. Идеально - сочетать в работе историю про работу с эго-состояниями, переработку аффекта, работу с телом и измененными состояниями сознания. 

И при этом оставаться просто неидеальным человеком :)