Дичает апрель.

Есть семьи, в которых не хватает любви, а есть семьи, в которых её никогда не существовало.

Черён выросла в квартире, пропахшей дешёвым алкоголем, сигаретным дымом и химическим запахом веществ, которые постепенно забрали у её родителей всё человеческое. Они почти не разговаривали с дочерью, не интересовались, где она проводит ночи и возвращается ли домой вообще. Иногда ей казалось, что если однажды она исчезнет навсегда, они заметят это лишь потому, что в холодильнике станет на одну порцию еды больше.

Дом Рюджин выглядел совсем иначе: чистые полы, стены, увешанные иконами, запах свечей и ладана, постоянное бормотание голосов, читающих молитву.

Страха в нём было ничуть не меньше.

Её родители были убеждены, что способны «спасти» своего ребёнка от неё же самой. Каждый синяк считался проявлением любви, каждый день без еды — испытанием веры, каждая слеза — ещё одним поводом молиться громче.

Две разные судьбы, две разные девушки.

Они никогда не встречались раньше, но однажды их дороги пересеклись в самом неожиданном месте.

ⵈ━══════╗◊╔══════━ⵈ

Старая заброшенная церковь давно перестала быть местом чистоты и святости. В её выбитые окна свободно залетал ветер, деревянные скамьи покрылись толстым слоем пыли, а витражи давно осыпались разноцветными осколками.

Именно здесь собирались люди, которые не чувствовали себя своими нигде больше.

Кто-то называл это сектой, кто-то — убежищем, а для них это было просто местом, где никто не задавал лишних вопросов.

В этот вечер дождь барабанил по прохудившейся крыше, а апрельский ветер заставлял пламя свечей нервно дрожать. Рюджин смотрела на старую ель, качающуюся под натиском природны, когда её окликнули.

— Рюджин.

— М-м? — темноволосая девушка оборачивается к фигуре, сидящей на полу в окружении свечей и старых книг.

— Почитай мне, пожалуйста. — Черён манит к себе. Не жестами, а лишь одним взглядом этих нежных, красивых глаз, в янтаре которых горит отблеск пламени и холодная усталость.

Рюджин отходит от окна, чувствуя, как ветер подгоняет в спину, пробираясь сквозь тонкие ткани одежды прямо к измученной коже. Усевшись напротив Черён, она притягивает ближе одну из книг на полу, на обложке которой витиеватым шрифтом красуется название:

«Сатаническая библия»

Она знает, что больше всего Черён нравится эта книга.

Открыв страницу наугад, она начинает читать, её тихий, чуть хрипловатый голос звучит для Черён и только для неё.

— Ложь, о которой известно, что она — ложь, уже наполовину искоренена, но с ложью, что даже мыслящий человек принимает за правду, с ложью, насаждённой маленькому ребёнку на коленях матери — с такой ложью бороться опаснее, чем с ползучей чумой...

Чуть в стороне слышится скрип и Рюджин замирает, поднимая голову, замечая у дверей толпу. Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, выдыхая едва слышное:

— Остальные пришли. Пойдём к ним?

Черён мотает головой, не бросив на остальных членов секты даже взгляда.

— Давай сегодня вдвоём посидим.

Рюджин согласно кивает. Она не против проводить время только с Черён. Кажется, что лишь она из всех здесь настоящая, только она заботится: приносит еду, зная, что родители морят Рюджин голодом, называя это «постом»; обрабатывает раны от ударов, полученных в наказание за непослушание или отказ молиться всю ночь, стоя на коленях на рассыпанной по полу крупе.

И понимает, так хорошо понимает те тёмные, пугающие мысли, крутящиеся в голове.

— Я так ненавижу их. — Бормочет Черён, словно уловив то, что Рюджин обговаривала сама с собой в голове. — Сегодня они опять накурились какой-то дрянью и отец наблевал прямо на кухонный стол.

Рюджин с отвращением кривит губы.

— Мерзость. — проведя кончиками пальцев по шершавой странице, она чуть наклоняется, заглядывая Черён в глаза. — Мои заставили утром омываться святой водой с солью. Мне всю спину жгло.

Глубокие царапины от розг в ответ на воспоминание об утреннем купании снова заныли тянущей болью.

Рюджин облизывает губы. Сердце стучит где-то в горле, но голос — ровный. Слишком ровный.

— Давай отомстим им.

Черён чуть приподнимает бровь. В этом жесте не удивление, скорее вопрос: какой именно из всех грехов против них Рюджин хочет очистить отмщением.

— Сломим их дух. Возьмём в плен, приведём в это место. — Рюджин коситься на остальных, сидящих поодаль на скамьях. Она не хочет, чтобы кто-то другой услышал её задумку. Они не поймут, а вот Черён... она обязана понять. — Посадим на цепь, как собак. Они ведь относятся к нам так же.

Дыхание замирает и Шин медленно глотает воздух, чувствуя как горло сжимается, прежде чем продолжить чуть громче и одновременно с этим ещё более мрачно.

— Ты так же как я не любишь родных, и так же как я злишься на них. На них зловредная грязь, Черён. — она протягивает руку, касаясь лица девушки, заправляя за ухо прядь светлых волос. — Просто помоги мне немного и остальное я сделаю сама.

— Что... остальное?

Уголок губ Рюджин дёргается верх.

— Убью.

Она смотрит на Черён ожидая ответной ухмылки. Рюджин знает, чувствует всем своим сердцем, что Черён хочет этого так же сильно, как и она сама, жаждет этого, но просто боится сказать в слух.

А вот Рюджин не боится. Особенно рядом с Черён, глаза которой вдруг расширяются, а затем... она резко отстраняется от Рюджин, чуть тряхнув головой, словно пытаясь смахнуть с кожи остатки тепла от прикосновения.

— Это бред, Рю. Ты с горяча это говоришь или шутишь надо мной.

— Я не шучу. — следует твёрдый ответ и Рюджин напрягается всем телом. Она не ожидала такой реакции.

Нервный смешок звучит со стороны. Черён запускает пальцы в волосы, оттягивая их назад.

— Не шутишь... — шепчет она, опустив взгляд и хлопая ресницами так, будто пытаясь отогнать морок. — Они близкие люди, как ни крути. Я не смогу пойти на такое и ты не можешь. А даже если сможешь, понимаешь, что после такого дорога либо в колонию, либо в дурдом?

Ухмылка Рюджин постепенно опускается, превращаясь в тонкую линию сжатых губ. Она осматривает светловолосую девушку с голову до ног, от трепещущих ресниц до дрожащих пальцев.

Каждое слово ощущается предательским ударом по итак свежим ранам, а слёзы, вдруг появившиеся в уголках глаз Черён не вызывают ничего, кроме ярости. Хочет расплакаться? От жалости или от разочарования? Рюджин хватает книгу, лежащую под рукой и бросает её в девушку, не в силах контролировать нахлынувшие эмоции. Пространство расплывается, как блики по воде, и перед её взглядом вдруг оказывается не Черён, а стена собственной комнаты, об которую с глухим стуком ударяется подушка.

— С кем ты говорила? — раздаётся голос отца с приоткрывшейся в этот миг двери.

Рюджин поворачивает голову в его сторону и её движения кажутся механическими, лишенными хоть капли живой, человеческой плавности.

— С богом.