Диамсанчезы

Воздух в святилище Церкви Клюквы был густым, сладким и тяжёлым. Запах ладана, пота, дорогого вина и возбуждения витал под сводчатым потолком, смешиваясь с тихим, прерывистым дыханием собравшихся. Десятки глаз были устремлены на него, Санчеза, но он чувствовал на себе лишь один взгляд — холодный, пронзительный, цвета старой крови. Взгляд его отца.

Мрамор алтаря был ледяным под его обнажённой спиной. Санчез сжал веки, пытаясь укрыться в темноте, но и там его настигали образы: детские воспоминания о том, как отец учил его молиться, смеясь над его наивными вопросами о Боге Клюквы. Теперь этот же Бог требовал от него этого.

— Расслабься, сын мой, — голос Диамкея был низким, бархатным, словно струясь прямо в его сознание, минуя уши. — Это таинство. Блаженство. Дар плоти, который мы приносим ему.

Сильная, холодная рука легла на его горячее бедро. Санчез вздрогнул, словно от удара током. Каждая клетка его тела кричала о неправильности, но годы учения, как тяжёлые цепи, сковывали этот крик внутри.

— Я… я готов, Отец, — прошептал он, и его собственный голос показался ему писком испуганного ребёнка.

Диамкей мягко, но неумолимо раздвинул его колени, занимая место между ними. Его длинные серебряные волосы, как и у сына, касались плеч, но в его движениях не было ни тени сомнения. Только уверенность многовекового существа, для которого понятия «можно» и «нельзя» были лишь глупыми выдумками смертных.

— Смотри на меня, Санчез, — скомандовал Диамкей, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Узри в моих глазах лик нашего Господа.

Санчез заставил себя открыть глаза. Лицо отца висело над ним, прекрасное и безжалостное, как упавший с неба ангел-отступник. В его тёмных зрачках не было ни отцовской нежности, ни стыда — лишь спокойное, почти научное любопытство и тлеющая искра гедонистического anticipation.

— Ты видишь во мне лишь отца, — произнёс Диамкей, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Санчеза, заставляя того снова содрогнуться. — Это ошибка. Плоть — всего лишь сосуд. Сегодня мы — просто два сосуда, сливающиеся воедино, чтобы даровать наслаждение тому, кто нас создал. Забудь о крови. Помни лишь о плоти.

Его прикосновения были умелыми, знающими каждую эрогенную зону, каждую точку напряжения. Они были такими же, какими были, когда он лечил его в детстве от простуд или ушибов. Только сейчас их цель была иной. Чудовищно иной.

Санчез закусил губу, пытаясь подавить стон, когда пальцы отца нашли его, готовя к главному. Он чувствовал жгучий стыд, чувствовал, как по его щекам катятся предательские слёзы. Он слышал одобрительный гул толпы, слышал, как кто-то тяжело дышит, кто-то тихо стонет, возбуждаясь от зрелища. Он был их спектаклем. И отцом своим.

— Не плачь, дитя моё, — Диамкей наклонился, и его холодные губы коснулись слёзы на щеке сына. — Это благодать. Прими её.

И тогда он вошёл в него.

Боль была острой и жгучей, но она мгновенно растворилась в волне чего-то большего — всепоглощающего, животного, запретного удовольствия. Санчез вскрикнул, и его крик потонул в общем вздохе прихожан. Его тело, воспитанное в потакании плоти, предало его. Оно откликнулось на熟练ные, мощные толчки отца с такой силой, что весь его внутренний конфликт начал рассыпаться, как песочный замок под накатом волны.

Он пытался цепляться за мысли. Отец. Мой отец. Его кровь течёт во мне. Но эти мысли тонули в нарастающем огне, который разлился по его жилам. Его собственные руки, которые он сжимал в кулаки, разжались и впились в мрамор алтаря. Его бедра сами начали двигаться навстречу, в унисон этому мерзкому, божественному ритму.

Диамкей смотрел на него, и на его губах играла лёгкая, почти невинная улыбка. Он видел борьбу, видел наслаждение, видел падение. И это забавляло его.

— Вот так, — его дыхание было ровным, голос — властным и спокойным, даже когда его тело напрягалось в движении. — Отдайся. Ты — моя плоть и моя кровь. И сегодня ты станешь моим истинным наследником. Через это соединение.

Санчез закинул голову назад. Своды церкви плыли у него перед глазами. Лица братьев и сестёр сливались в одно пятно, полное вожделения и зависти. Он больше не видел их. Он чувствовал только ледяную мощь отца внутри себя, чувствовал, как его собственное тело предаёт его, вознося к пику, о котором он мечтал и которого боялся.

Его мораль, его сомнения, его стыд — всё сгорело в этом очищающем огне. С криком, в котором смешались боль, экстаз и отчаяние, он достиг кульминации, чувствуя, как его отец следует за ним, заполняя его холодом своей бессмертной сущности.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Затем храм взорвался аплодисментами, одобрительными возгласами, смехом.

Санчез лежал, совершенно разбитый, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает струйка чего-то липкого — его собственная страсть и сущность его отца. Он с трудом сфокусировал взгляд на Диамкее.

Тот уже поднялся, величественный и невозмутимый, как и всегда. Он протянул руку, чтобы помочь сыну подняться. Его touch был всё таким же холодным.

— Горжусь тобой, сын мой, — произнёс Диамкей, и в его голосе звучала неподдельная, лишённая всякой эмпатии радость. — Теперь ты — мужчина. Теперь ты — один из нас.

Санчез взял его руку. Его пальцы дрожали. Он был новым человеком, рождённым на алтаре из плоти и греха. Но, глядя в бесстрастные глаза отца, он понимал, что часть его навсегда осталась лежать на этом холодном мраморе — растоптанная, смущённая и одинокая.