Диада мандража. Часть II

__________________________________________________

Гримёрка Гоголя была самой маленькой в этом клубе. По сути это была каморка, которую в нормальном театре отдали бы под склад реквизита. Здесь едва помещались стул, складное зеркало на подставке и вешалка, на которой висело его сценическое пальто на манер шута. Пахло здесь пылью, старой краской и чем-то сладковатым: то ли забытый кем-то дешёвый одеколон, то просто сырость, въевшаяся в стены. Для такой яркой личности как Николай — ужас и безвкусица, но для отражения, которое никто и никогда не увидит — лучшее место.

Гоголь сидел на стуле перед зеркалом и смотрел на своё отражение. Вроде те же глаза, та же лучезарная улыбка, но в зеркале был совсем чужой человек. Бледная кожа и красные глаза слились уже в совсем несценическом дуэте. Гоголь не плакал, нет, он просто перестал спать. Зачем? Просто... Почему бы и нет... Под глазами залегли синие круги, словно Николай подрался с агрессивным фанатом и проиграл, получив на память два автографа. Губы потрескались — да, Гоголь забывал пить. Волосы, которые он ещё утром уложил с такой тщательностью, сейчас торчали в разные стороны, как солома. Отличный образ, ничего не скажешь.

Гоголь ждал, что Дазай придёт. Нет, не чтобы сказать что-то важное или признаться как в дешёвых фильмах, просто чтобы увидеться, сказать "ты сегодня хорошо выглядишь". Даже если это будет ложь. Даже если после этих слов, Дазай тут же уйдёт к Сигме, к своим дурацким клавишам, к своей чистой музыке, к своей ненавистной, недосягаемой красоте. Гоголь смотрел на дверь, но она не открывалась. Никому не был нужен Николай Васильевич, даже себе.

А перед глазами возникло лицо Дазая. Не то, что он показывал на сцене — надменное, циничное, насмешливое — другое. То, которое Гоголь видел всего дважды...

Первый раз был, когда Дазай случайно порезал палец о струну. Кровь выступила быстро, ярко, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Нет, не боль, обычное удивление, словно он забыл, что его тело ещё может чувствовать — не стоит удивляться, в этой группе все давно мёртвые — Гоголь тогда и подал ему платок. Дазай посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то, что заставило сердце Николая остановиться. Не благодарность. Не нежность. Что-то другое. Что-то, похожее на любовь...

"Ты такой же как я", — говорил его взгляд. — "Ты такой же потерянный".

Второй раз случился, когда они играли Неполноценного человека. . Репетиция в старом театре, свет софитов, дым на сцене. Дазай стоял у края, играл соло, и в какой-то момент закрыл глаза, улыбнувшись. Не той улыбкой, которой улыбаются для камер, не той, которой прикрывают боль. Настоящей... Счастливой...

Гоголь смотрел на него тогда и думал: "вот он. Вот тот, ради кого стоит жить". А потом Дазай открыл глаза и посмотрел прямо на него. И улыбка исчезла. Уже навсегда. И всё вернулось на круги своя: маска, цинизм, пустота. Гоголь так и не понял, кому предназначалась та улыбка. Ему? Невидимому зрителю? Никому?

Николай открыл глаза, а дверь всё ещё была закрыта.

— Почему ты не любишь меня? — спросил он у пустоты, голос прозвучал чужим — хриплым, севшим, словно он не говорил несколько дней.

Пустота не ответила. Она вообще никогда не отвечала "Stray dogs".

— Почему я не могу быть им?..

Пришло время собираться. Гоголь с трудом встал, подошёл к зеркалу вплотную, с отвращением провёл пальцем по стеклу, стирая пыль.

— Ты жалок, — буркнул он отражению, с трудом сдерживаясь, чтобы не разбить зеркало. Здесь все лгало, все было чужим и ненавистным. Даже Дазай.

— Ты влюблён в того, кто никогда не будет твоим, — единственный, кто ответил — это собственное отражение. Кому вообще нужны слова, когда собственный взгляд говорит гораздо громче и понятней? — Ты готов умереть за того, кто даже не заметит твоей смерти.

— Знаешь, я думал... — отражение поменялось, теперь в зеркале был Осаму, такой же чужой, но любимый. Появился шанс высказать все напрямую, хотя бы иллюзии. — Я думал, если ты не ответишь, я убью себя.

Удивляться тишине уже не стоит — она была платой за громкую любовь зрителей. Но надежды не покидали несчастного гитариста услышать ответ. Бесполезно...

— Сегодня после концерта. Выйду на крышу. Сделаю шаг, — рассмеялся Гоголь. — Думаешь, он придёт на похороны? Наденет свой чёрный костюм, встанет у гроба и подумает: "какой же он был дурак. Мог бы жить дальше". Или, наконец, выдохнет, избавившись от лишней ноши.

Сердце забилась громче, к горлу медленно подступала истерика. Не выдержав перегрузки, Гоголь все же ударил кулаком по зеркалу. Стекло ожидаемо треснуло, разделив лицо Николая на две неравные половины.

"Теперь в зеркале не одно отражение, а два. И оба чужие"...

— Я не хочу умирать, — прошептал Николай, беззвучно рыдая. — Я просто не хочу быть один.

Гоголь сидел на полу среди пыли и осколков и слушал, как за стеной продолжала бурлить жизнь, а он сидел здесь, в своей маленькой каморке, и понимал, что никто не придёт. Никогда. Ни Дазай, ни кто-либо другой.

"Ты всегда был один. Даже когда вы играли на одной сцене. Даже когда ты смотрел в глаза Дазаю. Даже когда ты думал, что между ними есть что-то, что связывает их крепче, чем контракт и очередной замес от Мори. Это все ложь".

— Заткнись! — заорал Гоголь, не желая слышать это от голосов в голове. Кто угодно, даже Дазай, но только не собственные глюки, только не второй кусок личности, который уже давно осознал всю тщетность попыток и взирал на Гоголя ехидным снисходительным взглядом. — Ты жалок! Я жалок!

В этот раз отражение кивнуло.

Чуть успокоившись, Николай встал, поправил рубашку, надел пальто и вдруг почувствовал странный прилив спокойствия.

— Сегодня последний концерт, — сказал он отражению. — Наверное.

"Всё будет хорошо, просто закончи то, что хотел".

— Я убью себя. Всё равно я никому не сдался, — решил Николай и вышел из гримерки, даря лучезарные улыбки всем фанатам.

И именно за пол часа до концерта нужно было встретить Дазая. Тот стоял у стены и снова курил. На лице была видна странная задумчивость, возможно Осаму снова придумал красивый способ уйти из жизни.

— Ты сегодня красиво выглядишь, — начал Гоголь, не здороваясь.

Дазай не ответил. Ожидаемо...

— Я говорю, ты сегодня красиво выглядишь.

— Я слышу.

— И?

— И ничего. Ты тоже красиво выглядишь, — на этих словах Гоголь засмеялся.

— Ты даже не смотришь на меня.

— Смотрю.

— Нет. Ты смотришь сквозь меня. Как сквозь стекло.

— Может быть, — Дазай пожал плечами.

— Почему?

— Потому что я не умею иначе.

— А если я уйду? Если я исчезну? Ты заметишь?

— Наверное... — в глазах при этом не было ничего, кроме постоянного спутника — пустоты.

— Наверное?

— Да. Наверное.

— Я люблю тебя, — признался Николай.

— Я знаю.

— И ты знаешь, что я готов умереть за тебя?

— Это глупо.

— Почему?

— Потому что я не стою того, чтобы за меня умирали.

— А Сигма стоит?

Дазай нахмурился, словно эти слова перешли очень тонкую грань души Осаму

— Он стоит? — повторил Гоголь.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Может быть. Я постоянно лгу, это не новость. Посмотри любое моё интервью.

Гоголь смотрел лишь на Дазая, чувствуя, как из глаз потекли слёзы. Ему уже не больно, просто стало понятно, что Осаму никогда не изменится.

— Ты чудовище.

— Знаю.

— Ты знаешь, но тебе всё равно.

— Мне не всё равно. Я просто не могу быть другим.

— Иди, — буркнул Гоголь, отвернувшись. — Играй. Твоя музыка нужна им. Концерт через пол часа, а ты тут куришь.

— А тебе? Тебе нужна моя музыка?

— Мне — нет!

Дазай постоял ещё минуту, потом просто повернулся и ушёл. Гоголь снова остался один.

Где-то за сценой уже собиралась толпа. Крики, топот, хлопки дверей. Все ждали любимую группу, не зная, что происходит в душе у участников каждый гребанный день.

— Я убью себя.

* * *

Пятнадцать минут. Это всего ничего, но даже за такой промежуток времени можно успеть излить душу, не планируя этого.

Чуя вышел из подсобки, надеясь, что до кулис его никто не будет трогать. Он не против фанатов, даже рад им, но не перед выступлениями. Сейчас время Чуи, возможность настроиться и отбросить все эмоции, оставив только азарт и радость!

— Ну нет...

У стены стоял Сигма, глубоко задумавшись. Он выглядел так, будто только что пережил что-то, что выжало из него все силы. Можно пройти мимо — Сигма никогда не просил помощи и не искал задушевных разговоров — но что-то не дало Чуе просто уйти. Может жалость, а может просто странное отношение к Сигме как к младшему брату. Накахара же и сам был таким юным невдупленышем.

— Ты готов?

— Нет, — ответил Сигма.

— Я тоже...

Они замолчали. В коридоре было тихо — все уже давно ушли в зал — только где-то далеко слышались голоса, хлопки дверей и последние приготовления. Осталось пятнадцать минут.

— Дазай сказал, что убьёт себя, — вдруг признался Сигма. — Но вроде передумал

— Он постоянно это говорит, — усмехнулся Чуя.

— Но сегодня было иначе, я по глазам видел решимость.

Чуя не мог винить Сигму в страхах — когда-то давно Накахара и сам чуть не утонул в пучине зависимости от Дазая и буквально сторожил его, надеясь, что тот ничего не сделает. Но позже осознал, что помощь нужна вовсе не Осаму. Это не он каждый концерт глотает пол пачки успокоительных, косясь на бутылку водки, это не он крушит все вокруг, пытаясь почувствовать хоть что-то. Помощь нужна была Чуе, внутренних резервов не хватало ещё и на Дазая, и Чуя прекратил бегать послушной собачкой. Стало ли лучше? Нет. Сдох ли Дазай? Тоже нет. Баланс восстановлен.

— Он никогда не убьёт себя, — сказал Чуя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он трус.

— Это не трусость, — нахмурился Сигма.

— Это трусость, — повторил Чуя. Голос его был ровным, почти безразличным, но в глазах что-то мелькнуло. — Хотеть умереть и не мочь — это трусость. Я знаю. Я сам такой.

— Ты хочешь умереть? — непонимающе спросил Сигма.

Чуя помолчал. Потом пожал плечами.

— Не знаю. Иногда. Когда внутри слишком громко. Когда не могу уснуть. Когда смотрю на свои руки и не понимаю, зачем они мне.

— И что тебя останавливает?

— Страх. — Чуя усмехнулся. — Глупый, животный страх. Не перед смертью. Перед тем, что после неё ничего не изменится. Все сказки про рай и ад — обман, никто не знает, что ждёт после смерти. А я не хочу застрять в таком состоянии в посмертии. Лучше уж пока тут.

— Я думал, ты злой, — сказал Сигма после продолжительного молчания.

— Я злой. Это не мешает мне быть трусом.

— Что мне делать? — спросил Сигма дрожащим голосом.

— С Дазаем?

— Да.

— Ничего.

— Как это — ничего?

— Просто будь рядом. — Чуя посмотрел на него. В глазах не было жалости, только усталость. Хотелось отговорить Сигму от идеи контактировать с Дазаем в принципе, но Чуя не стал говорить ничего лишнего. Пусть ребёнок решит сам. — Он нуждается в тебе. Настоящем.

— А если он всё равно уйдёт? — Дазай обещал не делать этого, но кто знает, на что он может пойти, разочаровавшись в людях окончательно.

— Значит, уйдёт. Это не твоя вина.

— Но я не смогу...

— Сможешь. — Чуя отлепился от стены. — Ты сильнее, чем думаешь. Иначе он не выбрал бы тебя.

— Он меня не выбирал.

— Выбрал. Просто не говорит.

Любой психолог посмеялся бы над "глубиной" диалога, но порой такие мелкие внезапные консультации помогали справиться с кризисом гораздо лучше, чем что бы то ни было. Даже когда до концерта всего пятнадцать минут.

* * *

Правило "излишней роскоши" никогда не распространялось на гримерки, по крайней мере у Фёдора. Мори озаботился, чтобы его любимчику было хорошо, но самому Достоевскому было все равно, где собираться. Лишь бы рядом маячил солевой продюсер.

Природа уже дала почти все необходимые данные, Фёдор почти не пользовался косметикой. На глазах чёрная тушь, на губах блеск, и этого достаточно. Федор смотрел на своё отражение и видел того, кого придумал много лет назад. Идеал, идол, гениальный солист.

Мори вошёл, как всегда, без предупреждения, и уселся на диван, положив ногу на ногу. В руках как всегда бокал с элитным алкоголем, в глазах бесконечное ожидание успеха и восхищение Фёдором.

— Ты долго, — сказал Мори.

Фёдор повернулся на стуле, посмотрел на него. Мори сидел в тени, свет от лампы падал только на Фёдора, оставляя его лицо в полумраке. Только глаза блестели словно у хищника, который уже давно поджидает свою добычу.

— Ты пришёл проверить, готов ли я? — спросил Фёдор.

— Я пришёл посмотреть на тебя.

— Разве ты не каждый день на меня смотришь?

— Каждый день, — Мори сделал глоток. — И каждый раз вижу что-то новое.

— Например?

— Например, то, как ты держишь кисть. Ты держишь её, как нож.

Фёдор опустил взгляд на свою руку. Кисть с тушью замерла у края ресниц.

— Может быть, это и есть нож, — сказал он. — Которым я режу себя каждый вечер. Отдай кусочек души фанатам, кусочек оставь мне, чтобы была не пустая оболочка, а остальное забирай, я весь твой.

— Романтично. Но зачем же себя резать?

— Чтобы я чувствовал. Амфетаминчик уже не вставляет. Стареешь, дедуля, — усмехнулся Фёдор, а после попросил уже более серьёзно. — Останься сегодня после концерта.

— Я же всегда остаюсь, мой мышонок.

— Нет. Останься по-настоящему. Не как продюсер. Не как зритель. Как... — Федор замолчал, подбирая слово.

— Как кто? — спросил Мори.

— Как ты. Как ты сам. И забери меня сразу, я хочу тебя.

— Хорошо.

Мори наклонился и поцеловал Достоевского в губы. Медленно, глубоко, как будто хотел запомнить вкус освежителя для рта и блеска для губ. Фёдор ответил, приоткрыв рот, позволяя языку Мори скользнуть внутрь. Ещё чуть-чуть, ещё немного... Но вскоре Мори отстранился.

— Пора. Они ждут.

— Ты будешь смотреть?

— Всегда.

Фёдор кивнул и шагнул навстречу двум часам веселья и рая музыки. Мори остался стоять посреди гримёрки, он смотрел на пустой стул, на зеркало, в котором только что отражалось лицо Фёдора.

— Я люблю тебя, — прошептал Мори.

Ответом все ещё была лишь тишина.

* * *

— ... ну наверное... Даже не знаю, — решил Дазай, пожав плечами. — Нас просто любит Бог! А теперь извините, но мне пора бежать. До начала всего минута!

Свет за сценой погас. Толпа закричала. Тысячи глоток, тысячи рук, тысячи сердец. Теперь кипела настоящая жизнь, настроение передалось даже группе. Долой сомнения, долой все плохое, они ещё успеют пострадать завтра утром. А пока настало время развлекаться!

— Ну что, — сказал Фёдор. — Сыграем?

Дазай усмехнулся.

— Сыграем.

Фёдор закрыл глаза. Он чувствовал каждого зрителя, ни один взгляд не мог пройти мимо Фёдора. Это была любовь, почти сравнимая с любовью Мори.

Первый аккорд — и мир взорвался.

"Бог любит нас, он никогда не отвернётся,

Мы — глас народа навсегда, мы же "Stray dogs",

И если счастья нет, так знай — оно вернётся,

Придёт к Вам в песнях и стихах осколком света,

Мы постоянно тонем в небесах, ища ответы,

И все, что мы нашли, вложили в этот бокс... "

И вот сейчас, стоя в зале, можно было понять, почему концерты собирают полный зал. Ребята играют так, словно это их последний концерт, они выкладываются на полную, отдавая всю энергию тем, кто любил их и ждал, кто обрёл друзей или семью, вышел из сложной жизненной ситуации или просто впервые за день порадовался, благодаря этим песням.

И никто не знает, что Чуя хочет просто бросить все и уехать, что Гоголь уже одной ногой на крыше и неизвестно, остановит ли его кто-нибудь или что-нибудь — тишина по-прежнему была главным спутником группы. Дазай впервые подумал о том, что так жить нельзя, а Сигме захотелось бросить проект и уехать куда-нибудь, прихватив Дазая. А Фёдор... Фёдор искренне кайфовал, не зная, что Мори уже давно хочет перестать варить синтетическую дрянь.

Последний ли это концерт или нет, покажет только время.

Аплодисменты!