Диада мандража

__________________________________________________

Концерты приносили многомилионные гонорары и давали возможность творить, что угодно: поставить памятник группе, выступить на сцене, установленной на крыше дирижабля — все дороги были открыты. Но снимать номера всем участникам Мори предпочитал в дешевеньких отелях, чтобы не привлекать лишнего внимания. Здесь нет ни золотых королевских кроватей, ни джакузи прямо посреди номера, ни даже безлимитного бара с напитками, зато была тишина, спокойствие и отсутствие камер.

Фёдор лежал на кровати, потягиваясь, как довольный кот. Волнения или экстаза от приближающегося выступления не было — все эмоции оставались исключительно на концертах, что позволяло просто расслабиться в перерывах между очередной игрой. В номере было душно, можно, конечно, открыть окно, но зачем? Достоевский слишком хорошо устроился, чтобы лишний раз шевелиться.

— И какой план на завтра? — лениво промурчал Фёдор, смотря на продюсера — Мори — полуприкрытыми глазами.

— Начнём с неполноценного человека, продолжим преступлением и наказанием, а закончим новинкой, — ответил продюсер, не отрываясь от колб.

Фёдора всегда привлекала медицина, и если бы не талант певца, он точно стал бы химиком. Или писателем, кто знает, но наблюдать за работой Мори было бы интересно, даже если ненавидишь химию. На столе разложилась целая лаборатория. Несведующий человек, конечно, не сможет сказать, что именно Огай собрался синтезировать, но никому не придёт мысль о чем-то законном.

Горелка уже была зажжена, маленькое синее пламя заставляло жидкость в колбе менять цвет. Из прозрачной она стала мутно-белой, потом жёлтой, а потом снова прозрачной. Это было красиво, хоть Фёдор и понимал, как раствор менял сознание и здоровье, иногда полностью убивая личность изнутри. Страшно, но жизнь одна, о чем вообще жалеть?

— Почему бы не поставить новую песню в начало? Сразу залетим с новым хитом, — предложил Фёдор, не отрывая взгляда от процесса. Уже хотелось опробовать действие на себе, ощутить великий прилив сил и тяги к жизни, а потом снова корчиться в муках, вспоминая, почему здравомыслящие люди против наркотиков.

— Простая психология, мой дорогой мышонок. Простая психология. Сначала закрепляем рефлекс на старых песнях, а в конце покажем новую "игрушку", чтобы собачки проявляли интерес и в дальнейшем.

— Слышали бы фанаты, что ты о них говоришь. Собачки. Я думаю, они просто крысы, которые сбежались на сыр, — улыбнулся Фёдор, расстегивая пуговицы на рубашке. Концерт подождёт, пусть хоть весь мир подождет, пока Достоевский полноценно не насладится обществом Мори.

— А ты прям сама гуманность. Подожди, мне надо позвонить.

Мори поставил колбу на стол и потянулся к телефону. Старый, потрёпанный аппарат с треснувшим экраном выглядел смешно в руках продюсера, но понты в данном случае ни к чему. Огай прокрутил контакты и нажал на первый номер, слушая гудки, которые уже давно надоели, но менять их тоже не хотелось. Просто, для чего?..

— Гоголь, — сказал он в трубку. — Завтра в семь. Не опаздывай. Я знаю, что ты сама пунктуальность, но предупредить хочу. План выступления скину на почту.

Из динамика донёсся нервный смех. Гоголь всегда смеялся, когда Мори с ним говорил. Образ шута, созданный Николаем, намекал на постоянное веселье, но причина смеха была в другом — страх. Некоторые личности знают, что Мори может сделать с теми, кто попытается испортить репутацию проектам, с которыми он работает — обычные наркотики покажутся детским садом, жертвы надеятся сохранить хотя бы рассудок. Закончив смеяться, Гоголь пробурчал что-то похожее на согласие и скинул звонок.

— Сигма. Ты готов? Ноты выучил? Хорошо. Не волнуйся, ты справишься, — а вот с Сигмой стратегия была уже иной. На "ребёнка", недавно вылупившегося из яйца таланта, Мори не давил, даже наоборот, постоянно хвалил. В узких кругах причины были известны — конечно же связи и страх за собственную жизнь. Пока все члены группы погружались в собственный деструктивизм, становясь марионетками Огая, Сигма хотел просто играть. Чуть сильнее надавишь, и ребёнок сбежит, оставив в подарок заявление в полицию и кучу слухов. — Да, ты молодец. Всё, так держать. Да, и не слушай никого, особенно Дазая. Все, давай.

— Забо-о-отливый отец, прям глаз радуется. Папочка, удели и мне внимание.

— Одну минуту, — ответил Мори, набирая следующий контакт. — Дазай. Ты сегодня в порядке? Не ври. Ладно, мне всё равно. Приходи вовремя. И, Дазай, чтоб никаких игр, все после концерта. Да, и Сигму можешь скурить после концерта, если получится.

— Он все пытается? Смешно, право, за этим очень интересно наблюдать.

— Так, остался последний, — буркнул Огай, набирая номер Чуи.

Трубку так и не взяли, хотя Мори, вопреки своим принципам позвонил несколько раз. Что ж, ничего не меняется, Чуя снова решил поиграть на нервах продюсера, пользуясь безнаказанностью.

— Чуя, — крикнул Мори в пустоту. — Я знаю, ты слышишь. Завтра в семь. Если опоздаешь, я вычту из твоего гонорара.

— Он не ответит, — сказал Фёдор.

— Он услышал меня, этого достаточно. Должна же быть хоть какая-то польза от жучков, которые он понатыкивал мне везде.

Мори отложил телефон и снова взялся за колбу, насыпал белый порошок, добавил несколько капель жидкости из пузырька с надписью "ацетон", потом немного толуола. Порошок зашипел, начал плавиться, превращаясь в мутную массу.

"И кто скажет, что это некрасиво?.." — думал Фёдор, уже предвкушая результат, но вслух спросил другое:

— Откуда ты взял этот рецепт?

— У людей, которые уже умерли, — ответил Мори, помешивая массу иглой. — Наркоторговцы, химики, аптекари. Они знали толк в своём деле. Но они не знали, когда остановиться.

— А ты знаешь?

— Я знаю, когда остановиться тебе. Это важнее.

Новый этап, снова горелка. Поэт бы сказал, что эфир проходит сквозь все круги ада, чтобы впитать в себя как можно больше зла, и потом отдать его людям в обличие волшебного лекарства, но Фёдор не поэт, он просто певец. Масса вскоре забулькала, пошла пузырями. Мори снял её с огня, добавил ещё порошка для кристаллизации — обычное дело, Достоевский видел это уже миллиард раз, но восхищался как в первый. И вот результат: через ватный фильтр тонкой струйкой в шприц залилась прозрачная жидкость, очень похожая на воду.

— Хочешь попробовать? — спросил Огай, поворачиваясь.

— Хочу.

Мори подошёл к кровати, сразу же притянул Фёдора к себе в быстром поцелуе. Шприц в руке блестел в тусклом свете лампы. Фёдор протянул руку, но Мори отвёл её.

— Сначала поговорим.

— О чём?

— О тебе. Ты уверен, что жаждешь этого?

— Мори, я тебя не узнаю, с каких пор ты волнуешься о собственных игрушках?

— Знаешь, Фёдор, ты выше игрушки. Наркотики — это зло, но без них вы ничто. Но у тебя есть талант, ты можешь добиться всего сам. Поэтому я спрашиваю тебя: ты хочешь этого? Я заставлять не буду

— Мы не те без сцены, — поправил Фёдор, с жадностью смотря на шприц. — Наркотики просто помогают.

— Помогают чему?

— Не думать.

— Это самое опасное занятие для творца. Начнёшь думать, и вот группа уже распалась, а ты добровольно идёшь в наркодиспансер.

Фёдор ничего не ответил, не видел смысла. Мори знает, как Достоевский относится к саморазрушению, и помнит, что Фёдор сам попросил достать первую дозу. Гиблый путь, который неизбежно приведёт к смерти и отравленной жизни, но почему-то именно этот путь был самым ярким и желанным.

— Ты готов? — на всякий случай уточнил Мори.

— Всегда готов.

— Тогда ложись.

Фёдор лёг, закатав рукав. Кожа на внутренней стороне локтя была бледной, почти прозрачной, с россыпью маленьких синих точек — следов от предыдущих уколов, которые пока не были заметны столь явно. Мори взял его руку, провёл пальцем по тонкой пульсирующей вене и довольно улыбнулся.

— Ты такой бледный, жизнь уходит.

— Я всегда бледный. А за жизнь не беспокойся, я обязательно вернусь призраком.

— Спасибо, что ты дышишь, — усмехнулся Мори. — Это единственное, что напоминает мне о том, что ты живой.

Мори сжал его руку выше локтя, чтобы вена вздулась, ввёл иглу под углом так, что Фёдор даже не почувствовал боль, почти нежно. Достоевский довольно зажмурился, а когда открыл глаза, зрачки уже были расширены, а на губах появилась искренняя улыбка. Тепло разлилось по телу, изгоняя всю накопившуюся усталость.

— Ну как? — спросил Мори.

— Хорошо.

— Ты знаешь, что я люблю тебя? — Мори потянулся к Фёдору, поцеловал в уголок губ.

— Знаю.

— Ты когда-нибудь ответишь?

— Когда-нибудь... — Фёдор потянулся к нему, притянул ближе. Ладони легли на плечи Мори, пальцы сжали ткань рубашки. Сейчас слова были не нужны, поступки говорили куда громче.

— Иди сюда.

Мори медленно расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке Фёдора. Ткань соскользнула, обнажая бледную восковую грудь. Фёдор смотрел на него снизу вверх, не отводя глаз; в его взгляде было что-то детское — странное доверие, которое Достоевский не показывал никому другому.

Мори наклонился, поцеловал его в шею, специально выбрав место, где пульсировала сонная артерия. Фёдор выгнулся, зажмурился. Поцелуй был долгим, почти болезненным, Мори словно высасывал кровь вместе с оставшимися жизненными соками, но Федор не просил остановиться.

Свет в комнате стал ещё тусклее, горелка догорала, бросая последние синие блики на потолок. На пол полетела рубашка Фёдора, брюки, а затем и все остальное.

Они двигались медленно, почти лениво, словно впереди была целая вечность. Мори входил в него плавно, без резкости, и Фёдор выдыхал, расслабляясь, позволяя этому теплу заполнить его изнутри. Он не стонал, лишь дышал глубоко в такт движениям.

Движения стали быстрее, жёстче. Кровать слегка поскрипывала в такт. За стеной кто-то ходил и бормотал непонятные слова, но Фёдор и Мори не слышали. Мир сузился до звуков дыхания, сердцебиения, поцелуев и тихих стонов, которые Фёдор не мог сдерживать.

Жаль, что нельзя продлить удовольствие на маленькую вечность. Через пол часа все закончилось. Мори повернулся на бок, положил руку на грудь Фёдора, чувствуя, как ровно и спокойно бьётся сердце, словно ничего не случилось.

— Завтра ты будешь петь, — прошептал Мори. — И весь мир будет смотреть на тебя.

— Мне не нужен весь мир.

— А что тебе нужно?

— Чтобы ты смотрел, — ответил Фёдор тихо.

— Я всегда смотрю.

— Знаю.

— Спи, — сказал Огай. — Завтра будет тяжёлый день.

Фёдор не ответил. Он уже засыпал, чувствуя на себе взгляд Мори. Ради этих мгновений не жалко было отдать и жизнь.

* * *

Плохо, когда в простом желании чувствовать себя живым, приходится прибегать к запрещенным веществам, но гораздо хуже, когда не помогает уже ничего...

"Зачем мне это все? Чего я хочу от жизни? Ничего! Я вообще ничего не хочу!"

Буря в душе никак не проявилась на лице Чуи. Эмоции просто закончились, оставив единственный огонёк чувств — ярости и отчаяния — душе, чтобы там была хоть капля жизни. Вокруг лежали обломки гарнитуры и некоторой мебели. Похоже на капризы и протесты, нежелание выходить на сцену? Увы, но нет, сцена была единственным местом, где Накахара вспоминал, что он не просто кусок мяса и мозгами. Или без мозгов... Чуя сидел на полу — стул барабанщика разлетелся на щепки от одного удара об стену. Рядом лежали осколки зеркала, на некоторых были видны капельки крови. Чуя хотел бы, чтобы осколок впился в нерв, и жизнь закончилась здесь, в гримерке, но понимает, что этого не будет. Осколки соберут, Накахару откачают — ничего не изменится, только Мори будет недоволен.

"Плевать на Мори", — Чуя сидел среди осколков, сжимая в руке бутылку дешёвого виски. Денег хватило бы на целый винный погреб, но забыться помогал только паленый алкоголь

Чуя не любил наркотики, тело не принимало ничего, затмевающее разум. Мозг требовал адреналина, тестостерона, ярости — всё это кипело в нём без жалких порошков и шприцев. Но сегодня даже этого было мало.

Сегодня в душе царила пустота...

Чуя сделал очередной большой глоток. Виски обжёг пищевод, и на секунду стало легче. К сожалению только на секунду.

В голове тем временем проносились воспоминания. Вот маленький клуб, в котором почти никогда не убирались, вот десять зрителей, вот Чуя играет так, будто от этого зависит жизнь. Тогда это было правдой, Накахаре буквально жил сценой. Сейчас были и стадионы, и слава, и деньги. А счастья нет.

— И никогда не будет.. — Чуя яростно ударил кулаком стену. По штукатурке разошлись трещины, костяшки пальцев покраснели, но боль не чувствовалась.

— Почему? — спросил он пустоту. Но пустота не ответила, предпочитая и дальше смотреть, как мучается маленький неполноценный рыжик.

— ПОЧЕМУ? — закричал Чуя, швыряя бутылку в стену. Стекло разлетелось, виски залило пол, но ответа все также не было.

Чуя устало упал на спину, раскинув руки. В углу потолка паук плёл паутину. Такой маленький, черный, никому не нужный, он знал, что паутину сметут, но продолжал работать.

"Я как этот паук" , — подумал он. — "Плету свою сеть, а потом сам в неё попадаю".

— Чуя, — в дверь постучал Федор. — Ты готов?

Ответа не было.

— Чуя?

— Всегда готов, — буркнул Чуя, но голос прозвучал чужим. Словно говорил не он.

"Это моя тень. То, что хотят видеть"...

* * *

Даже в самых дорогих залах коридор всегда пах пылью. Никто не обращает на это внимание, но этот запах выветрить невозможно. Где-то за стеной настраивали гитары, ликовали зрители — словом, кипела жизнь. Но не здесь.

Сигма стоял у стены, сжимая в руках ноты. Он слышал, как за стеной смеются люди, ругаются работники, а кто-то повторяет один и тот же пассаж снова и снова. Обычный вечер перед концертом. Но сегодня всё было иначе.

— Я убью себя, если ты не решишься, — слова Дазая не выходили из головы. Сигма пытался убедить себя, что это шутка. Дазай всегда шутил о смерти, о боли, о том, что хочет увидеть загробную жизнь.

"Самоубийство — это искусство", — сказал Дазай, когда они впервые встретились. — "А я художник, который никак не может найти идеальный холст".

Тогда Сигма подумал, что это просто слова. Красивые, пустые, ничего не значащие. Но сегодня было не до смеха — в душе образовалась пустота, такая глубокая, что Сигма почувствовал, как сам начинает в неё падать.

— Ты решил? — раздался голос за спиной.

Дазай стоял в двух шагах, прислонившись к стене. В одной руке сигарета, в другой гитара, которую он держал за гриф, как оружие. То, что музыканты относятся к своим инструментам чуть ли не как к детям — это миф. Зачем нужна гитара, если её нельзя разбить о сцену или о чью-то голову? Это уже не инструмент, это просто красивый кусок деревяшки.

— Я не решил, — ответил Сигма, не оборачиваясь.

— У тебя есть время до выхода. — Дазай сделал затяжку, выпустил дым. Сигма исподлобья смотрел на его профиль: острый нос, тонкие губы, изящные изгибы. Дазай был слишком красивым, он пользовался всеми дарами природы, чтоб затянуть окружение в пучину собственного разврата.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Сигма.

— Что именно?

— Шантажируешь меня.

Дазай усмехнулся, но улыбка вышла кривой, почти болезненной. В этом мире никто не мог понять чувства Осаму, было гораздо проще навесить тупые ярлыки, не заглядывая в чувства.

— Я не шантажирую. Я предлагаю.

— Ты говоришь, что убьёшь себя, если я не приму наркотики. Это шантаж.

— Но это правда. Зачем мне жить, если я не могу разделить свою реальность с любимым человеком?

Сигма повернулся и впервые за все время посмотрел Дазаю в глаза, не отводя взгляд.

— Ты не сделаешь этого, — серьёзно ответил Сигма.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что... — Сигма запнулся. Слова застревали в горле, как комья земли.

— Потому что что? Что ты знаешь обо мне, чего не знаю я? Почему я этого не сделаю, а?

— Потому что я не позволю.

— Что?..

— Я не позволю тебе умереть, — сказал Сигма. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. Впервые за все время Сигма не побоялся показать характер и, вроде, начал сам понимать, что пытается донести. — Даже если ты хочешь. Даже если ты меня ненавидишь за это. Я не позволю.

Дазай смотрел на него, думая о чем-то, а потом тихо рассмеялся. Смех был таким же болезненным и неискренним.

— Ты даже не представляешь, что говоришь...

— Представляю.

— Нет. — Дазай шагнул ближе, почти вплотную. Сигма почувствовал запах табака, такого же тошнотворного, но манящего, как и сам Осаму. — Ты не знаешь, каково это — хотеть умереть каждый день. Просыпаться и понимать, что ты всё ещё жив. Засыпать и надеяться, что не проснёшься. Ты не знаешь.

— Тогда расскажи.

— С чего вдруг?

— Расскажи, — повторил Сигма. — Если хочешь, чтобы я понял.

— А ты хочешь понять?

— Да.

— Зачем? Зачем тебе это? Хочешь быть героем, но знай, что этого человека уже не спасти. Не зря наш предпоследний хит придумал именно я. Неполноценный человек — моё извечное состояние, его нельзя излечить. Можно только избавиться от главной проблемы — от жизни.

— Я... Это потому что... — Сигма запнулся снова, слова приходили с трудом, но сдаваться так просто парень не собирался. — Потому что ты не безразличен мне.

— Я всем безразличен, — ответил Дазай, усмехнувшись. — Я сам себе безразличен.

— Это неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы тебе было всё равно, ты не пытался бы меня втянуть.

— Ты думаешь, я пытаюсь тебя втянуть? — спросил Осаму, задумавшись. Ну да, со стороны так и было, но цель была не в наркотиках... Это слишком сложно, чтобы объяснить, слишком... не от мира сего.

— А разве нет?

— Знаешь, Сигма, — ответил Дазай. — Я всегда думал, что любовь — это когда ты готов умереть за кого-то. Но потом понял, что это неправда.

— А что правда?

— Правда в том, что любовь — это когда ты готов жить ради кого-то. И это намного страшнее, — Осаму поднял голову. — Я не хочу умирать, Сигма. Я хочу, чтобы кто-то заставил меня жить.

— И ты думаешь, что наркотики помогут?

— Наркотики помогают забыть все плохое и помнить хорошее. Знаешь, что я помню?

— Что?

— Что ты есть.

Сигма почувствовал, как сердце пропустило удар. Слова Дазая были слишком честными, слишком открытыми, слишком... правильными. Это пугало. Дазай впервые был таким настоящим...

— Ты говоришь странные вещи.

— Я всегда говорю странные вещи. — Дазай усмехнулся. — Но сегодня особенно сильно хочется выскоблить окружающим мозги.

— Почему?

— Потому что сегодня последний концерт. Может быть.

— Не говори так...

— Почему?

— Потому что... — в который раз уже запнулся Сигма, не зная, что сказать. — Потому что я хочу, чтобы ты был на следующем.

— Ты правда этого хочешь? — спросил Дазай, глядя на собеседника. В глазах по-прежнему была пустота. Но в этой пустоте, глубоко, где-то на самом дне, зажглась маленькая искра. Её почти не было видно, но Сигма её заметил.

— Правда.

— Тогда сделай это.

— Что?

— Прими наркотики. Только один раз. Не для меня. Для себя.

— Я не хочу.

— Хочешь. Просто боишься.

— Это неправильно, — признался Сигма. — Я не могу.

— Я никогда не был правильным. Никогда не был честным. Я лицемер, дорогой мой, прими это.

— Ты был. Сейчас... Ты был честным, — повторил Сигма. — Когда сказал, что хочешь, чтобы кто-то заставил тебя жить. Это было честно. И поэтому я не приму наркотики. Потому что если я приму, я стану таким же, как ты. А ты не хочешь, чтобы я был таким же. Ты хочешь, чтобы я был другим.

— Откуда ты знаешь, чего я хочу?

— Потому что ты сказал. Ты сказал, что хочешь помнить меня. Не свое отражение, а именно меня

— Ты опасный человек, Сигма, — буркнул Дазай, отворачиваясь.

— Почему?

— Потому что ты видишь то, что другие не видят.

— Я вижу тебя.

— Это самое страшное, — усмехнулся Дазай. — Ладно... Не принимай. Я не буду себя убивать.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Спасибо.

— Не за что, — Дазай уже собирался уйти, но Сигма остановил его.

— Дазай.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты знал.

— Что?

Сигма помолчал. Слова давались с трудом, они звучали глупо и по-детски, но он знал, что должен их сказать.

— Ты не безразличен мне, — сказал он. — Не потому, что ты талантливый. Не потому, что ты красивый. А потому, что ты... настоящий. Даже когда врёшь.

Дазай смотрел на него долго. Потом впервые за весь день улыбнулся настоящей искренней улыбкой.

— Ты тоже, — сказал он. — Ты тоже.

Дазай ушёл, а Сигма так и остался стоять в коридоре, вдыхая запах пыли. Но страха больше не было, теперь можно и сыграть.